Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

отвечать и потом сумеет вынести его в коридор. Конвейер начинал работать. А чтобы по окончании экзамена у Раднаева не возникло даже малейших подозрений, последний из отвечающих тихонько подкладывал свой второй билет в стопку на краю стола, где лежали уже использованные, или – если не было возможности сделать это – принимая зачётку из рук Шархуная Андреевича, незаметно ронял билет на пол, желательно под стул преподавателя. И – всё шито-крыто.

Ниже четвёрок их курс на экзаменах у Раднаева не получал.

Теплело на сердце у Ильи и при воспоминании о лекциях Лидии Андреевны Азьмуко по истории зарубежной литературы. О её требовательности и придирчивости по университету ходили легенды одна страшнее другой. Как на диковинных, но однако нередких экземпляров их факультета указывали им, тогдашним второкурсникам, на вполне себе приличных с виду преддипломников, которые в своё время прославились тем, что сдавали Азьмуко зачёты лишь с шестого, а то и с восьмого раза.

Вот и надумали Альков с Дубровиным сыграть на опережение. Еженедельно вечерами по средам в своей аудитории Азьмуко проводила факультативные занятия и консультации. Друзья и решили посетить их несколько раз, чтобы примелькаться преподавателю, послушать, подискутировать – словом, втереться в доверие, а там, глядишь, Лидия Андреевна своим знакомцам и сделает какую-нибудь приятную поблажку. Однако неподготовленным ходить на такое не резон, женщина она, по всему, не только умная, но и проницательная, да и ребятам зарубежка Средних веков и эпохи Возрождения нравилась. Прочитано было достаточно, но надо, по их мнению, всё-таки подстраховаться, а в этом случае самое разумное – это если еще раз прозубрить и освежить в памяти академические предисловия к знаменитым романам того же Рабле или Сервантеса. Гаргантюа и Дон Кихот варианты беспроигрышные, а если своё мнение еще и подкрепить цитатами мудрых литературоведов, то зачёты, можно сказать, в кармане. С примерно такими мыслями, окрылённые, студенты и расселись на первых партах в предвкушении скорых и неминуемых побед.

– С чем пожаловали, молодые люди? – обратилась к ним Лидия Андреевна. – Какие вопросы возникли у вас в процессе изучения?

– Мы только что закончили читать Сервантеса, – бойко начал Илья.

– И Рабле…

– О! Это очень хорошо. – Преподаватель одобрительно покивала головой. – Тема любопытная и обширная… наше обсуждение, я думаю, начнём с того, что вы поделитесь со мной своими впечатлениями от прочитанного и расскажете о тех выводах, к которым пришли.

Дубровин и Альков наперебой принялись пересказывать всё, что прочитали и запомнили в предисловиях. Азьмуко поначалу внимательно, не перебивая, слушала и ласково переводила свой взгляд с одного на другого, но с каждым разом в глазах преподавателя почему-то оставалось всё меньше и меньше ласковости, её сменяли непонятная им отстранённость и некое разочарование. Наконец преподаватель не выдержала и довольно резко прервала их прописные словоизлияния.

– Молодые люди! За кого вы держите меня? – Азьмуко усмехнулась. – Неужели я за более чем двадцатилетнюю преподавательскую практику не смогу отличить мысли студентов от академических заключений? Зачем пересказывать то, о чём я давно знаю? Я вам могу сделать постраничные ссылки на те цитаты из предисловий, коими вы здесь сыплете. Мне интересны вы сами, ваши размышления… Никогда впредь категорически не читайте никаких предисловий, они лишают вас самостоятельности, навязывают чужое мнение. Вообще-то, вы читали сами произведения или, чтобы прийти сюда, хватило и предисловий?..

– Конечно же, читали! – в один голос воскликнули студенты.

– А теперь забудьте всё то, что вызубрили из предисловий, и постарайтесь вспомнить свои, а не какие-то заёмные впечатления и мысли от прочитанного.

– Дон Кихот, герой сам по себе неожиданный, до этого практически не встречавшийся в литературе, – начал первым Илья. – Хорошо его чудаковатость и неотмирность показывают те же сражения с ветряными мельницами; под стать ему и верный Санчо Панса. Дуэт изумительный и неповторимый… Однако, на мой взгляд, самое интересное в произведении – это та необычная идея, которую вложил Сервантес в свой роман, и ведь она остаётся актуальной и сегодня, спустя более четырёхсот лет после написания.

– И какая же это идея, позвольте полюбопытствовать? – живо откликнулась Лидия Андреевна.

– А то, что надо быть очень разборчивым при выборе чтения, а то ведь можно и рассудка лишиться, как тот же Дон Кихот, начитавшийся рыцарских и любовных романов. И особенно это касается людей впечатлительных, я бы сказал, пограничных в своём восприятии окружающего мира. И, как правило, добрых и отзывчивых по своей натуре.

Взгляд у Лидии Андреевны стал опять ласковым, и она уже намеревалась что-то возразить, но, опережая её, в разговор встрял Володя Дубровин. Преподаватель энергично повернулась к нему.

– А я бы хотел поговорить о раблезианстве как явлении в средневековой жизни. По-моему, Франсуа Рабле своим романом со страной Утопией просто запечатлел на века те чаяния и надежды, что были у людей его времени. Они ведь не всегда ели досыта, частые эпидемии, войны разоряли Европу. И эта книга, главный девиз которой заключался во фразе: «Делай, что пожелаешь», была нужна как отдушина – она стала гимном космического чревоугодия, торжества плоти, бесконечных, обильных пиршеств и несусветного обжорства, этаким воплощением мечты о примитивном, на уровне желудка, благоденствии…

С этой беседы и покатились золотые вечера, которые теперь каждую среду студенты проводили в обществе Лидии Андреевны Азьмуко, с виду такой строгой и неприступной, но по-настоящему образованной и остроумной, открывшей им чрезвычайно колоритный и мистический, многообразный и непредсказуемый мир зарубежной литературы с истинной его стороны, а не с той, что, к сожалению, в те годы всё еще можно было встретить и в средней, и в высшей школах как плоды некоего преподавательского начётничества и менторства, когда персонажи произведений делились на положительных и отрицательных героев и рассматривались исключительно лишь с пресловутых классовых позиций. А чёрно-белая, с изрядной примесью серости картина, она, как известно, мало привлекательна, и не только в художественном смысле и ракурсе, а и вообще…

Литературные факультативы Азьмуко кроме прочего стали для Ильи той путеводной звездой, ориентируясь на которую, он отныне всегда шёл по жизни, не сбиваясь. Если до этого Альков многое, о чём они на встречах горячо спорили, чувствовал интуитивно, неоформленно, словно брёл наугад в густом тумане, то теперь в сознании проступила ясность и чёткость, и он понял: чтобы чего-то стоящего достичь, нужно быть прежде всего самостоятельным и самодостаточным, а не жить с ветру, пусть он иногда случается даже и попутным.

«Да уж, – подумал Илья, медленно возвращаясь из тех незабываемых лет в сегодняшний день. – А ведь мы с Володей уже тогда, в восьмидесятых, обсуждая эти провидческие романы, пусть и