Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

это самолюбивый и горделивый патриарх Никон и второй царь романовской династии Алексей Тишайший, примерявший на себя корону императора Византийского и потому с подачи хитрых греков затеявший церковные раскольные реформы, дорого обошедшиеся нашей России.

Илья глубоко вздохнул и, чтобы отвлечься от невесёлых мыслей, обратился к Дюдюнову:

– Валера, а как же другая история? Ты ж обещал.

– Я и не забыл. Правда, она иного порядка, но тоже из жизни наших бутаковских староверов.

Случилось это в феврале пятидесятого. Меня, как ты понял, тогда еще и в проекте не намечалось, но о том, что в те дни произошло, в деревне толковали не один десяток лет. Так вот. У моего родного дяди по матери, Максима Мефодьевича Полторанина, родился первенец – мальчик. На восьмой день, как и положено по церковному уставу, во двор к нему без приглашения целой делегацией заявились белобородые старики в полушубках с посохами – крестить новорождённого. Привёл их родной отец Максима, Мефодий Порфирьич. Дядя как раз чурки колол в дровнике. Увидел их, удивился. Разгорячённый работой, так и вышел с колуном в руке навстречу местным патриархам:

– Случилось чего, отцы?

Те ему радостно: «Сыночка твово погружать пришли! Уже и пролубь изладили».

Он к родителю:

– Не дам, батяня, сына губить, как Ванюшку у тётки Маланьи! В избу не пущу!

Дело в том, что в доме через улицу наискосок жила вдова убитого в конце войны Григория Лукьянова. Его забрали на фронт, а вскоре, в декабре, Маланья родила Ванюшку. Как она ни противилась, ни просила отложить, но вот так же на восьмой день заявились старики с посохами и окунули ревущего младенца по обряду трижды в ледяную воду горной речки. У ребёнка ножки-то и отнялись. И вот уже шесть лет мальчику, а он лежит на печи без движенья да глазами жалобно поглядывает на мать. Поэтому дядя Максим и встал поперёк пути уважаемым старикам. Встал, как медведь на дыбы, такого и рогатиной не взять! Полностью оправдывая общее прозвище Полтораниных – «Медведи», что с давних времён закрепилось за их родовой. В русской деревне оно ведь как? Фамилия – это официально, а прозвища у всякой родовы свои. Фамилию ты можешь сменить, коль не мила, а вот прозвище к некоторым так прилипало, что другой раз и века не хватало, чтоб его отскоблить. Хотя, я думаю, у Полтораниных и мысли такой не возникало. Но, Илюша, не будем отвлекаться…

Деды сперва опешили от столь неслыханного неподчинения, но скоро опамятав, рассвирепели, затрясли длинными бородами, застучали посохами-костылями по поблескивающему насту, высекая из него крошечные льдинки, да и попёрли грудью на новоиспечённого еретика:

– Ты пошто, варнак, против обчества лезешь?

– Проклянём!

– Епитимью на него – молокососа шкодливого!

– Отлучим!

– Анафеме вечной предадим!

– Мефодий! Убери энтого ирода с дороги!

Отец было наладился ухватить непокорного сына за микитки да сдвинуть того к сараю, но где там! Старый Медведь молодому не ровня. Легко отвёл свободной лапищей дядя Максим отцову руку, а другой вознёс над собой увесистый колун:

– Кто хоть шаг ступит – зарублю-ю! – Глаза у мужика горели так, что патриархи, пошаркав подшитыми пимами по льдистому снежку, дружно попятились, попятились да и вышмыгнули назад за ворота, слыша вослед громовое: – Раньше весны не вздумайте переться сюда! Убью-ю!

Кержаки – народ и так упрямый, своенравный, а дядю Максима против его воли не сдвинуть с места и бульдозером. Между прочим – весь в отца уродился и Анатолий. Только в последних числах мая дозволил дядя Максим погрузить – окрестить своего первенца.

– Мне-то Толя, хоть и сродный, – закончил историю Валера, – но всё же старший брат. С виду он смирённый, лишнего слова не вытянешь, однако перечить ему – себе дороже. Снесёт напрочь, не хуже любого тайфуна! Держи, Илюша, веничек, снежок смети с ботинок, а я пошёл в дом. Догонишь…

2

Без малого тридцать лет минуло с той поры. Старики потихоньку сошли в земельку-матушку, отпуская души свои на божью волю. Деревня Бутаково, если и жива еще, то в виде обитых модным сайдингом дач и загородных домов горняцких пенсионеров. И ничего тут не поделаешь. Жизнь давно без тормозов, не даёт человеку остановиться, оглядеться, оценить себя – синтетически-цифровые монстры, замаскированные под невинные, с соблазнительными мониторами безделушки, со звериным аппетитом обгладывают в нынешних землянах всё, чего в них еще осталось от человека, задуманного Господом.

Илья покачал лысеющей головой, стряхнул воспоминания, заглянул в лукошко, где на дне шляпками кверху лежали ядрёный пузатый боровичок, парочка молоденьких подберёзовиков и с десяток разноцветных сыроежек. Добыча хоть и небогатая, но на жарёху, да с зелёным лучком и свежей картохой вполне сойдёт. Теперь можно выбираться на шум электричек и поискать путь к какой-нибудь ближайшей станции.

Сегодня у Алькова выходной, и накануне утром он доехал из Москвы до Икши и от вокзальчика углубился в лес. Часа три пробродил по незнакомым местам, стараясь не очень удаляться от железной дороги, чтобы случайно не заплутать. Потеряться-то в плотно заселённом Подмосковье – это вряд ли: куда-нибудь да вышел бы, однако времени и нервов сжёг бы значительно, и впечатление от вылазки в лес наверняка было бы смазано.

Вот показалась в редеющем березняке высокая насыпь. Пронеслась, поблескивая солнечными зайчиками на окнах, электричка. Илья проворно взбежал на рельсы и, не задерживаясь, спустился, шурша гравием, на другую сторону. Получилось так, что угадал прямо на окраину какого-то то ли богатого садоводческого общества, либо того круче – роскошного поселения московских «новых русских».

Глухие четырёхметровые заборы, фигурные башенки и цветные черепичные крыши, а вот на дорогу между перелеском у насыпи и поселением у богачей деньжат не нашлось, как, наверное, и на хотя бы один ржавый контейнер для отходов. Две выбитые колеи со щетинкой чахлой травы посредине, да с краю перелеска смрадно пованивающие влажные кучи бытового мусора и объедков, над которыми зудливыми фонтанчиками вились жирные мухи, тонко и противно попискивали комары.

– Ну надо же! – едва не сорвалось вслух с губ Ильи. – Понагадили у себя под носом – и думают, отгородились. Ели-ита говновозная! А про зелёных мух с лёгкими крылышками да дерьмецом на лапках да про хоботки заразные как-то и подзабыли. Эх вы, грёбаные господа-товарищи! Не научили вас родоки под носом утирать…

Илья сплюнул себе под ноги и ускорил шаг, стараясь скорее уйти с этого чумного участка. Однако циклопический общий забор всё никак не кончался, зато с другой стороны дороги начался редкий и стройный березнячок, и больше не попадались мусорные кучи.