Принцесса Целльская - Виктория Холт

— Родная моя, твой отец согласился выдать тебя замуж… за… твоего кузена Георга Людвига Ганноверского.

Ужас охватил Софию Доротею, лишив ее дара речи. Она увидела чудовище с глазами навыкате и огромной слюнявой челюстью… таким она всегда представляла кузена, которого не видела много лет. Однако она слышала о его поведении; в замке Целле ходило много историй о Георге Людвиге. Слуги хихикали, когда упоминалось его имя. Она представляла его обезьяной — способной лишь отправлять определенные омерзительные потребности и мало на что еще.

Георг Людвиг, которого в пятнадцать лет застали со служанкой на месте преступления. Георг Людвиг, который уже содержал любовниц, который ездил в Англию и был вынужден вернуться, потому что оказался неприемлем для принцессы Анны. И они хотят отдать ее Георгу Людвигу.

Это ошибка. Она не верила. Это какая-то шутка — пьеса, шарада.

— Август Вильгельм спасет меня, — сказала она.

— О Боже! Что мы будем делать, когда они приедут? — в ужасе воскликнула Элеонора. — Они могут быть здесь с минуты на минуту. Что мы им скажем?

— Маман, это ведь неправда, да?

— Что бы я отдала, если бы это было так.

— Только не Георг Людвиг!

— Моя дорогая, ты должна быть храброй. Сегодня утром из Ганновера прибыла герцогиня София с… предложениями. Со мной не советовались. Твой отец дал согласие на этот брак.

Теперь София Доротея осознавала правду; истина окутала ее, словно злой детский сон. Словно она заблудилась в лесу, где деревья приняли облик чудовищ, а их ветви превратились в длинные руки, чтобы схватить ее и заточить… для каких мучений, она могла только гадать.

— Я не хочу, — сказала она. — Не хочу.

— О, моя дорогая…

Они крепко обнимали друг друга. Они плакали.

— Маман! Маман!.. Никогда не отпускайте меня, — рыдала София Доротея.

***

Георг Вильгельм завтракал с герцогиней Софией, которая отдохнула после путешествия.

— А ваша Герцогиня? — спросила она.

— Она с нашей дочерью.

— Сообщает благую весть?

— Объясняет ей преимущества партии.

— Какой великолепный подарок на день рождения.

— Конечно, — сказал Георг Вильгельм, — это несколько внезапная смена планов.

— Но оттого не менее желанная.

Георг Вильгельм почти не ел. Он беспокойно ерзал на стуле.

— Возможно… — начал он.

Но герцогиня София перебила его:

— Я отправила одного из моих людей обратно в Ганновер с хорошими новостями. Надеюсь, его путешествие не будет таким скверным, как мое. И хотя дороги развезло, верхом проехать легче, чем в карете. Скоро он будет там с добрыми вестями. Ручаюсь, сегодня в Ганновере зазвонят колокола. И Эрнст Август скоро будет здесь с Георгом Людвигом. Какое удовольствие для вас, Георг Вильгельм, вновь принимать брата.

— Я буду рад снова быть с ним.

— Радость для вас и радость для молодых. У меня есть подарок для невесты. Я хочу, чтобы вы вручили его ей с моими поздравлениями. Это миниатюра ее жениха в обрамлении бриллиантов, и бриллианты изысканны. Уверена, она оценит их. Боюсь, добродетели Георга Людвига кроются не в его внешности. Но я не сомневаюсь, что такая красавица, каковой, по слухам, является ваша дочь, скоро очарует его.

Внезапно раздался звук труб.

— Смотритель на башне заметил приближение кавалькады. Это наше приветствие.

— Кавалькада! Едва ли это жених и ваш брат. Мой гонец еще не добрался до Ганновера.

— Это герцог Антон Ульрих с сыном и свитой. Они едут праздновать день рождения моей дочери.

— Вы должны пойти и встретить их. Я понимаю. Я останусь здесь. Они не захотят меня видеть.

Она сардонически улыбалась, пока Георг Вильгельм, полный тревоги, вставал и спускался к лестнице.

В холле он нашел Элеонору; она казалась настолько изменившейся, что ему захотелось сказать ей, что это утро — ночной кошмар, и вместе они выберутся из него. Но она не смотрела на него; он заметил следы слез на ее лице, необычайную бледность и то, что ее прекрасные волосы были слегка растрепаны. Она казалась чужой.

А вот и герцог Антон Ульрих с красивым юным Августом Вильгельмом подле него.

— Рад встрече! — воскликнул он; и тут же замер, уставившись на Элеонору, ибо было совершенно очевидно, что стряслась беда.

— Милорд. — Заговорила Элеонора. — У нас гибельные новости.

У Антона Ульриха перехватило дыхание, а Август Вильгельм вскрикнул:

— София Доротея… она… больна?

— Больна от горя, — ответила Элеонора.

И тогда Георг Вильгельм, вспомнив о своей новой решимости, холодно взял командование на себя.

— Сегодня было решено, что моя дочь будет обручена с Георгом Людвигом Ганноверским.

Август Вильгельм побледнел и пошатнулся, словно от удара, а рука Антона Ульриха легла на эфес шпаги, и он воскликнул:

— Я желал бы получить объяснения.

— Все просто, — сказал Георг Вильгельм. — Герцогиня София Ганноверская прибыла сюда сегодня утром с предложениями от Ганновера, и я их принял ради своей дочери.

— Она была обещана моему сыну! — вскричал Антон Ульрих.

— Верно, мы обсуждали такую возможность, но ничего определенного решено не было.

— Мой сын здесь… я здесь… чтобы отпраздновать помолвку вашей дочери с ним!

— Этого не может быть, ибо она обещана Георгу Людвигу.

— Значит, вы обманули нас… водили за нос… Вы…

— Я принял решение, — сказал Георг Вильгельм. — Часто случается, что родители обсуждают браки, но из этого ничего не выходит.

Антон Ульрих в растерянности повернулся к Элеоноре.

— А вы… вы согласны?

Она покачала головой.

— Я страдаю больше, чем вы можете понять. Она моя дочь… моя нежная, взлелеянная дочь… И ее отдают этому…

Георг Вильгельм холодно произнес:

— Больше нечего сказать по этому поводу. Если вы войдете…

— Я, безусловно, не войду, — горячо воскликнул Антон Ульрих. — Нас достаточно оскорбили. Это не будет забыто.

Он повернулся и, дав знак сыну, направился к лошадям.

Трубач на башне с изумлением взирал на то, как кавалькада, которую он так бурно приветствовал совсем недавно, теперь уносится прочь.

Странные события происходили в замке Целле этим утром.

София Доротея лежала на кровати, беспомощно глядя в потолок.

Она плакала, пока совсем не выбилась из сил. То, что это случилось именно в ее день рождения, было так непостижимо. Те дни, на которые она теперь оглядывалась как на грезы восторга, привели к этому мрачному