Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

снегу, слезы подступали к глазам, но изменить случившееся я не мог. Я проиграл. Только смутное видение скользнувшей передо мной тени останется моим; видение, которое никого не убедит и ничего не докажет.

Ладно, главное сейчас — найти шерпа.

Жив он или мёртв, я должен его найти. Он мой спутник.

Все у нас было на двоих — теплые биваки в палатках, с горячим чаем и ромом, и холодные биваки в стременах, когда мы зависали на скалах, прихваченные только металлическими крюками. Траверсы по опасным склонам, и надежды, свои у каждого. А теперь… Шерпа могло всосать в самую пасть лавины, похоронить под тысячами тонн льда и снега… А неуловимый йети будет уходить все дальше и выше.

Негромкий, тут же повторившийся хлопок заставил меня обернуться.

По крутой скале, помогая себе крыльями и черными клювами, взбиралась стайка лерв, как всегда, глупых и невозмутимых. Птицы подолгу задерживались у каждой трещины, перекликались ворчливо и хмуро. Выбив снег из-под куртки, я снова взглянул вниз, на пелену тумана, под которым был похоронен снегами шерп, — человек, так искренне удивлявшийся таким, как я, вторгающимся в Непал только для того, чтобы взглянуть на царство восьмитысячников и помериться с ними силой. Как шерп представлял себе Европу? Скалистой страной, в которой все жители одеты, как я, в меховые куртки и, как я, вооружены ледорубами?

Лервы встревоженно уставились на меня круглыми черными глазами.

Я осторожно ступил на ледяную ступеньку, начало лестницы, должной вывести меня к озеру. Будь веревка, я проделал бы этот путь за считанные минуты, но веревки не было, всё у меня отняла лавина.

Спускаясь, я цеплялся за камни, и по холодку, пробегающему по спине, чувствовал, что снова иду по лавиноопасному склону. Туман наплывал, иногда я не видел, куда ставлю ногу. Тёмные трещины поросли ледяными кристаллами, — настоящий асимметричный лес из пирамид, зубцов, конусов, прозрачных или густо-зеленых. Еще час назад я надолго бы остановился перед этим удивительным лесом, но сейчас едва лишь на него взглянул. Только когда скалы, сжимавшие чернильное озеро, поднялись надо мной, я остановился, пораженный величием ледяных козырьков, обрывающихся с кручин как застывшие водопады. Страх мучил меня. Я боялся найти раздавленного снегами шерпа. Без него все мои надежды рушились. Только Пасанг был способен переносить грузы на большой высоте.

Иногда в разрывах тумана виднелись верхушки хребта.

Солнце окрашивало их в желтые и зеленоватые тона, но я знал, что через некоторое время каменные гиганты вспыхнут ослепительной ледяной белизной, чтобы затем сразу, внезапно, рухнуть в гималайскую тьму.

Порывы ветра разогнали туман, и с узкого гребня, последнего препятствия перед озером, стала видна далеко внизу долина, усыпанная пятнами крошечных деревень, и светло-голубая лента реки. Еще дальше вздымалась одинокая вершина, ледники которой казались высеченными из хрусталя.

Переведя взгляд, я вздрогнул.

Внизу по берегу озера пробирался шерп.

Сгорбившись, припадая на левую ногу, он медлительно преодолевал сугробы, и я сразу почувствовал облегчение. Жители гор умеют перекликаться на громадных расстояниях, это я помнил. Весь секрет — в правильном ритме речи (так читают вслух в соборе). Сложив руки рупором, я закричал, растягивая, как мог, гласные.

Долгий крик пронизал морозный воздух.

Но шерп не остановился, не откликнулся.

Больше того, он двинулся прочь от озера, к дальней морене.

Только после долгого повторного крика он остановился и как-то странно помахал мне рукой. Будто хотело обратить мое внимание на что-то, чего я отсюда, с гребня, не видел. Может, где-то застрял ледоруб или рюкзак…

Но теперь я снова думал только об йети.

Если он пошел вверх, мы сможем перехватить его.

Обязательно перехватим. Ведь перевал наверху был ложным, он упирался в закрытый цирк.

Повернув голову, я с некоторым удивлением отметил, что шерп успел уйти достаточно далеко, но кричать не стал: если Пасанг нашел нужным выйти к морене, значит, на то были у него причины. Я продолжал спускаться и только когда снег подо мной перестал крошиться и осыпаться, сел, тяжело дыша.

Туман стянуло вверх.

Он висел над замкнутым амфитеатром тоненьким колеблющимся потолком, кое-где пропускающим рассеянные лучи солнца. Озеро и вблизи казалось заполненным черными чернилами, хотя сквозь его мглу можно было рассмотреть каждую расщелину на неглубоком дне. Плоский берег казался идеальным местом для бивака, и я сразу увидел свой рюкзак, вытащенный шерпом из выноса снежной лавины.

На рюкзак он, наверное, и указывал.

Вытащив палатку, я укрепил ее между камней, завалив полы снаружи комьями снега. Работая, я часто посматривал на близкую гору, с вершиной, похожей на рыбий хвост. Она не курилась, и я надеялся, что это признак хорошей погоды. Тогда, думал я, завтра мы сможем повторить восхождение и, может быть, вновь наткнемся на след йети.

Стайка лерв опустилась на берег и, хлопая крыльями, побрела к воде. Птицы шли так уверенно, что я испугался — они не заметят ледяную воду! — но у самой кромки птицы повернули и двинулись по следу шерпа.

Все же какая-то странность была в этом следе.

Я подошел вплотную и холодок пронизал меня: не мог шерп идти по снегам босым. Все надежды сразу рухнули. Разутый лавиной человек не может уйти далеко, даже если он сумасшедший.

2

Нашарив в рюкзаке фонарь, я снова подошел к следу.

Если шерп вытянул из лавины рюкзак, лихорадочно думал я, значит, он всё-таки был в уме…

Но зачем он разулся?

Взошла луна и осветила морену.

Теперь я тщательно осмотрел следы.

Возле берега они расплывались, но выше, на свежем снегу, оставались четкими.

Они были крупнее моих, только большой палец странно и сильно был вывернут в сторону, а возле правой пятки легко можно было проследить на снегу два треугольных отпечатка, как от пучка волос.

И это не был след шерпа.

Я сразу нашел тому доказательство.

Там, где идущий по снегу внезапно попал ногой в расщелину, на камне остался пучок щетинистой шерсти. Грубой, серой.

Затаив дыхание, я собрал эти серые волоски.

Это мог быть только йети!

Но кто вытащил рюкзак из завала?

Опять понесло нежный туман. В свете луны окружающее приобрело какой-то жутковато сумеречный оттенок. Гигантские непрозрачные тени, как доисторические драконы, выплывали из ущелья, тянулись, растягивались, распускали надо мной кривые страшные лапы.

Крик, похожий на заунывный стон чайки, донесся издали, сверху.

Я поднял голову и в неверном лунном свете увидел на каменной глыбе, поднявшейся над ледяным сераком, черную тень.

Я сразу вспомнил истории о черных альпинистах — поморозившихся в горах.

Только высота может уберечь несчастных