Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

изумительно сложенным зверем. Львы, которых они победили, и сами были великолепны, и Тарзан заметил, что их шкуры тоже отливают черным цветом, столь разительно отличавшим от остальных Нуму, спасенного из ловчей ямы. И гривы у них были чуть темнее, чем у обычных львов с темными гривами, хотя в целом в их окрасе преобладал коричнево-рыжий. Однако же человек-обезьяна понимал, что этот вид отличается от всех, виденных им до сих пор, как будто бы они были потомками привычных для него лесных львов, скрещенных с той породой, к какой принадлежал Нума из ловчей ямы.

Непосредственная помеха была убрана с пути, и Тарзан был готов отправиться на поиски следов девушки и Смита-Олдвика, чтобы выяснить их судьбу. Неожиданно он осознал, что до ужаса проголодался, и, пока кружил по песчаному дну ущелья, высматривая в паутине бесчисленных следов те, которые принадлежали его протеже, с его губ невольно сорвалось то самое хныканье голодного зверя. Черный Нума моментально насторожил уши, после чего, смерив человека-обезьяну внимательным взглядом, ответил на жалобы голодающего, быстро направившись на юг, время от времени останавливаясь посмотреть, следует ли за ним Тарзан.

Человек-обезьяна понял, что зверь ведет его к пище, и потому двинулся за ним, и, пока он шел, его острые глаза и чувствительные ноздри выискивали какие-нибудь приметы, в каком направлении увели мужчину и девушку. И почти сразу из путаницы львиных следов Тарзан выхватил многочисленные следы ног в сандалиях, а еще отпечаток запаха странной расы людей, пришедших накануне ночью вместе со львами, после чего уловил уже и слабый отпечаток запаха девушки, а мигом позже – Смита-Олдвика. Тут же следы поредели, и отпечатки ног девушки и англичанина виднелись теперь отчетливо.

Они шли рядом, а справа и слева от них двигались люди и львы, и такие же люди со львами шли перед ними и позади них. Человек-обезьяна никак не мог разрешить загадку, стоявшую за этими следами, и, основываясь на всем предыдущем жизненном опыте, он никак не мог подыскать для себя исчерпывающее объяснение, что же означает увиденное им.

Рельеф ущелья немного изменился, хотя оно по-прежнему хаотично извивалось между неприступными утесами. В некоторых местах оно расширялось, а затем снова опасно сужалось, становясь все глубже по мере их продвижения на юг. В какой-то момент дно ущелья начало понижаться более резко. Кое-где до сих пор узнавались остатки древних речных порогов и водопадов. Идти стало труднее, зато путь был виден отчетливо, и во всем ощущалась невероятная древность этого места, а в некоторых местах угадывалась и рука человека. Они прошли примерно полмили, может быть, три четверти, когда за очередным поворотом ущелья перед Тарзаном открылась узкая долина, глубоко врезавшаяся в нетронутые людьми скалы, с величественными горами, обозначавшими ее южную границу. Как далеко долина протянулась на восток и запад, он не смог определить, но с севера на юг она была не шире трех-четырех миль.

То, что долина прекрасно орошается водой, было видно по богатой растительности, ковром покрывавшей ее дно от скалистых утесов на севере до гор на юге.

Через край того утеса, с которого человек-обезьяна обозревал долину, вниз, на дно, уходила вырубленная в камнях тропа. Следуя за львом, Тарзан спустился в долину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась поросшей высокими деревьями. Тропа перед ним вилась дальше, к центру долины. Крикливые птицы с ярким оперением переговаривались в ветвях, бесчисленные маленькие обезьянки стрекотали и бранились у него над головой.

Лес кипел жизнью, и все же человека-обезьяну охватило чувство невыразимого одиночества – ощущение, какого он до сих пор ни разу не испытывал в своих возлюбленных джунглях. Во всем, что его окружало, было что-то нереальное – как и в самой долине, спрятанной и позабытой посреди, как считалось, засушливой пустыни. Птицы и обезьянки, хотя и похожие на многих знакомых ему, не принадлежали ни к одному привычному виду, и все растения обладали какими-то особенными чертами. Он как будто бы внезапно перенесся в иной мир и ощущал теперь странное беспокойство, которое запросто могло оказаться предчувствием опасности.

На деревьях росли какие-то фрукты, он заметил, что некоторые из них едят Ману, маленькие обезьянки. Поскольку он был голоден, он забрался на нижние ветки и, вызвав шумное негодование обезьянок, принялся есть те же фрукты, которые благополучно поедали они. Немного подкрепившись – по-настоящему его могло насытить только мясо, – он огляделся вокруг, высматривая Нуму из ловчей ямы, и обнаружил, что льва рядом с ним нет.

Глава 17

Город за стеной

Снова спрыгнув на землю, он пошел по следу девушки и ее захватчиков – идти было легко, поскольку тут имелась хорошо натоптанная тропа. И уже скоро он оказался у небольшого ручья, где утолил свою жажду, после чего отметил, что тропа идет дальше вдоль этого ручья на юго-запад. Время от времени другие тропинки пересекали основной путь или же сливались с ним, и неизменно на всех ответвлениях обнаруживались следы и запах крупных кошачьих, Нумы-льва и Шиты-леопарда.

За исключением немногочисленных грызунов, кажется, никакого другого зверья в долине не водилось. Не было признаков, что здесь живет Бара-олень, или Хорта-кабан, или Горго-буйвол, Буто, Тантор или Дуро. Зато Хиста-змея здесь была. Тарзан замечал ее на деревьях, причем чаще, чем где-либо до сих пор, а еще раз, недалеко от заросшего тростником пруда, он уловил запах, который совершенно точно принадлежал не кому иному, как Джимле-крокодилу, вот только таких животных тармангани не использовал в пищу.

И поскольку он искал мясо, Тарзан обратил внимание на птиц над головой. Люди, напавшие накануне ночью, не забрали его оружие. Либо в темноте и суматохе, устроенной атакующими львами, люди каким-то образом проглядели его, либо сочли мертвым, в любом случае он до сих пор был при оружии: копье, длинный нож, лук со стрелами и веревочный аркан.

Приладив стрелу на тетиву, Тарзан дожидался подходящего момента, чтобы подстрелить одну из крупных птиц, и, когда момент наконец настал, он послал стрелу прямо в цель. Когда создание в пестром оперении распласталось на земле, его товарищи и маленькие обезьянки разразились самым ужасным хором пронзительных протестов. Весь лес внезапно наполнился сиплыми воплями и оглушительным визгом.

Тарзан не удивился бы, если бы одна-две птицы в непосредственной близости от погибшей закричали от испуга, разлетаясь, но чтобы все обитатели джунглей выразили подобный неистовый протест – он был полон негодования. Он обратил сердитое лицо к обезьянкам и птицам над ним, потому что внезапно на него накатило дикое желание озвучить свое неудовольствие, ответить на то, что он считал брошенным ему вызовом. И потому здешние джунгли первый раз услышали ужасающий вопль Тарзана, означавший победу и вызов на бой.

Это немедленно произвело впечатление на существ над ним. Если только что воздух дрожал от гомона голосов, то теперь