Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

истории своей «ласточки», только от его стенаний ничего в лучшую сторону не менялось, хотя вишнёвого цвета кузовок многострадальной «Нивы» медленно наполнялся нужным содержанием.

– Я теперь полицейским перестал доверять, простое дело не могли разрулить! – возмущался собкор «Енисея» после планёрки в редакции газеты. Магдалена Георгиевна, в лице главного редактора, выражала сочувствие ценному кадру, но выше линии своей финансовой ограниченности прыгнуть не могла.

– Ничего, Герман Николаевич, больше половины простых смертных не имеют личного транспорта, – успокаивала она собкора. – Нарушений дорожного движения значительно меньше. Сам-то за рулём не единожды небось правила нарушал, подвергая опасности свою жизнь и жизнь мирных пешеходов?

– Ни мирных, ни военных вовсе не подвергал, как ты говоришь, Магдалена, – возражал начальнице Герман.

– Так и не подвергал?

– Как на духу говорю, что от меня вреда общественному порядку не наблюдалось. Теперь хожу безлошадным, и всё благодаря этому уголовнику Кротову, – изливал обиду, пользуясь благодушием Сунцовой, расчувствовавшийся собкор.

– А что, Герман Николаевич, твои сыщики сняли запрет на полное освещение событий в «Лотосе»?

– Да шут их поймёт, специально не узнавал, но финала эффектного не получилось. Крот пока на свободе порхает.

– Вот и фунт изюму. Ловили, ловили, деньжищ бюджетных под эту бестию ухлопали немерено… Один рейд вертолёта чего стоит.

– Вертолёт у них был из попутных, чего-то там гидрологи в тайге измеряли. Купцов и присоседился со своим следственным экспериментом, вот и дохимичил, что Кротов сбежал.

– Следовательно, подписку о неразглашении он с тебя не снял?

– Да не ясно.

– Законы жанров у нас разные. – Магдалена потянулась к пачке сигарет. – Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь.

– Впору и закурить. – Старцев с тоской посмотрел за окно, словно предполагая, что, стоит лишь хорошенько присмотреться – и в просвете оголившихся тополей редакционного сквера обозначится вишнёвого цвета его «ласточка».

В краю моём родном

Цветёт вишнёвым цветом

И сорная трава… —

продекламировал, как заклинание, он хокку из японской поэзии. – Из всего только сорная трава осталась. – Собкор махнул рукой и вышел из кабинета.

После ухода Старцева Магдалена подошла к книжному шкафу и достала с полки томик японской поэзии. Она, как и всякая женщина, была в меру сентиментальной, но, став главным редактором республиканской газеты, тщательно скрывала эту черту своего характера от окружающих за напускной строгостью и неприступностью. Впрочем, однажды друг собкора Андрей Ветлицкий чуть не соблазнил её на «подвиг» во имя любви, поприжав на лестнице в драмтеатре перед каким-то важным не то совещанием, не то конференцией. Она потом не раз вспоминала его горячие, нетерпеливые ладони на своих давно забывших мужские прикосновения ягодицах. Кажется, махни она тогда рукой на занудное совещание, уедь с Андреем домой, отдайся ему безоглядно, возможно, и жизнь её потекла бы по иному руслу. Магда тогда подавила в себе то минутное, почти нестерпимое желание – и вот… осталось только листать томик чужой поэзии, наслаждаясь изъяснением чувств давно ушедших из жизни людей далёкой эпохи.

Магдалена открыла страничку со стихами поэтессы Тиё. Сколько раз она перечитывала так волнующие редакторшу строки, сколько раз плакала над описанием горя матери о смерти маленького сына:

О мой ловец стрекоз!

Куда в неведомой стране

Ты нынче забежал?

Она тоже когда-то потеряла сына, а с этой потерей и любовь близкого человека, оставив ей только работу, работу и работу. Подавив в себе всю лирику, она подошла к рабочему столу и в рассеянности перелистала заметки Старцева о всех его похождениях, которые тянули уже на целую книгу. Правда, конец этой истории ещё достаточно не прорисовывался, и нужно либо что-нибудь придумывать, либо ждать развязки. «В любой работе недостатки и промахи недопустимы, газетчик может неосторожным словом ранить человека, учитель – ученика, но больше всех, – подумала Магдалена, листая материалы Старцева о неудачном для силовиков побеге Кротова, – больше всех опасность для общества представляется в промашках правоохранителей, и правильно Герман возмущается. Надо бы его поддержать, как только случай представится, заострю этот вопрос на очередном совещании при губернаторе».

Глава 7. Схватка в тайге

1

После того как Иван Тимофеевич ловко улизнул от своих захребетников Старцева и Ветлицкого, он стал вдвойне осторожен. Документы у кемчугского егеря были в полном порядке, правда, лыковское золото, зашитое в бандаже, доставляло некоторое неудобство, но своя ноша не тянет, и Плотников, привыкший к тяжёлому физическому труду, стоически переносил такое. Иван Тимофеевич с годами становился подозрительней и мнительней, а теперь и вовсе ему стало казаться, что каждый встречный и поперечный должен коситься на его располневшую фигуру, да и деньжонки у старого пройдохи подходили к концу. Как ни хотелось ему возвращаться к Пантелеймону Прокопьевичу в Аскиз, как ни корил он себя за нерасчётливость, решив, что ему хватит денег до тех мест, куда собирался отчалить, а вот не хватило. Сильно поиздержался у сестры Ксении, по-ихнему – Сене, дочери ей, Тоньке, пачку «зелёных» отвалил, тоже неосторожно. Начнут тратить. А откуда в их медвежьем углу американская валюта взялась? Короче, куда ни кинь, везде клин и придётся назад к Пантелеймону возвращаться да в ножки кланяться, меняя золотишко на бумажки.

Пантелеймон хоть не больно-то обрадовался появлению старого друга у своего двора, но у кержаков свой уклад, свои понятия и своя постанова.

– Выручу я тебя, Иван, – поскрёб седеющую бороду единоверец, – только времена сейчас мутноватые, раньше проще было.

– Когда раньше, может, при коммуняках?

– Ну, ты сравнил. Раньше – это когда перестройка ихняя, тьфу-тьфу-тьфу, только начиналась.

Получив деньги и отсыпав из своих запасов золотишка, Иван Тимофеевич так же неожиданно исчез, как и появился у двора Пантелеймона Прокопьевича. Теперь руки у него были развязаны, и можно было путь держать, куда изначально намечал, в Горную Шорию к старым друзьям, а то и родичам-единоверцам. Несведущие люди последних по-разному называли; кто староверами, кто кержаками, а были такие, что ровняли с молоканами и даже с иудеями, но сам Иван Тимофеевич больше склонялся к православной вере и, помня о старых канонах, всегда перед сном творил привычную молитву, скорей заклинание: «Боже, еси на небесах…» – и утро начинал с неё же.

2

На одном из железнодорожных перегонов Иван Тимофеевич подошёл к машинисту грузового состава:

– До Балыксы подкинешь, браток?

Машинист посмотрел на деньги, которые протягивал ему егерь, и кивнул, приглашая к себе:

– Загружайся, только комфорта не обещаю.

– Мы привычные. – Иван Тимофеевич, покряхтывая, тяжело поднялся в кабину машиниста. Помощник, молодой парень, слегка потеснился:

– Чего торопишься, отец? – спросил он