История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

от кризисов смертности и защитить семью на несколько веков внесла значительные изменения в практику богатых людей в отношении наследования, а именно – склонила к безраздельной передаче основной части семейных богатств из поколения в поколение. Но это был всего лишь специфический аспект гораздо более фундаментального и широко распространенного стремления сберегать и накапливать, чтобы оставить наследство своим потомкам, – стремления, которому, очевидно, могли следовать в основном богатые. Как было показано ранее, по мере продвижения вверх по социально-экономической лестнице уровень сбережений резко возрастал. Накопления позволяли богатым сохранять и по возможности приумножать унаследованное имущество для передачи его потомкам. Поскольку в нижней части распределения сбережения были практически невозможны, а накопленное богатство (в том числе полученное по наследству) обычно отсутствовало или было крайне ограниченно, вполне очевидно, что склонность к накоплению и передаче по наследству способствовала постоянному росту имущественного неравенства, наблюдавшемуся во многих европейских регионах. Эта ситуация, характерная для Средневековья и Нового времени, по-видимому, не исчезла и в дальнейшем, хотя теоретически могла смягчиться с увеличением ожидаемой продолжительности жизни и возникновением другого социально-культурного контекста, более ориентированного на индивидуальность и менее на семью и родство. Однако это предположение противоречит фактическим данным: что сегодня богатые откладывают большую долю своего дохода, чем это было принято в прошлом, хотя и непонятно, насколько это соответствует теориям жизненного цикла или перманентного дохода. Следует признать, что информации, необходимой для установления, насколько современные богатые отличаются от своих предшественников в отношении к сбережениям и накоплению, пока недостаточно. Но, помимо этих предполагаемых различий, имеются и некоторые устойчивые общие черты, на которые следует обратить внимание.

Копить или тратить – вот в чем вопрос

С исторической точки зрения существует очевидный парадокс в отношении богатых к сбережениям и потреблению. В долгосрочной перспективе именно относительно высокая склонность очень богатых к накоплению может представлять социальную проблему всякий раз, когда (через механизмы наследования) она имеет тенденцию укреплять иерархию богатства, которую, оказывается, трудно нарушить или хотя бы существенно модифицировать «спонтанными» процессами восходящей мобильности отважных и одаренных. В этом смысле более высокие нормы потребления у самой верхушки были бы предпочтительнее: они бы ограничивали накопление, уравновешивая тенденцию к появлению династий и расширяя совокупный спрос (тем самым потенциально повышая шансы на повышение благосостояния способных и трудолюбивых членов общества). Однако в общественном мнении именно демонстративное потребление – демонстрация богатства – обычно считается наиболее отвратительным, что приводит к общественному гневу в адрес богатых. В наши дни излишества богачей на Западе попадают в заголовки новостей и вызывают резкую критику, что отражает отношение обществ прошлого – средневековые и позднейшие законы о роскоши, направленные на сдерживание демонстрации богатства и вводившие ограничения на демонстративное потребление, и все это для поддержания мира в социуме.

В некотором отношении богатые оказались меж двух огней, двух видов поведения, которые общество в целом склонно считать пороками (или грехами, согласно христианской теологии): алчностью и расточительностью. Великий итальянский поэт конца XIII века Данте Алигьери в «Божественной комедии» даже помещает скопидомов и транжир вместе в четвертый круг ада, где они подвергаются одинаковому наказанию под надзором Плутуса, языческого бога богатства45. Итак, откладывать средства или тратить их – вот вопрос, на который нам, возможно, следовало бы дать ответ.

Вдобавок ко всем индивидуальным мотивам, которые могут побуждать богатых делать сбережения, они могут избегать явных трат из страха общественного осуждения. Согласно Макиавелли, именно так вел себя в XV веке Козимо Медичи, который «никогда не преступал приличной умеренности гражданской жизни… ибо осознавал, что постоянная демонстрация помпезности вызывает больше зависти к ее обладателю, чем великие владения, не выставляемые напоказ»46. И все же внешняя умеренность Козимо сыграла важную роль на его пути к фактическому господству над Флоренцией (см. главу 5). Более того, ошибочно считать, что умеренность всегда позволяла богатым, и особенно сверхбогатым, избегать публичной критики. Хорошим примером в этом плане является железнодорожный магнат Джей Гулд, которого считают одним из самых ненавистных американских баронов-разбойников Позолоченного века. Пресса тех времен поругивала его за многое, в том числе и за умеренность в расходах. По словам историка Мори Кляйна, «личные привычки Гулда мало что давали охочим до сенсаций журналистам. Его преданность семье и тихому досугу, какой бы похвальной она ни была, не давала возможности очеловечить его публичный имидж упоминанием личных или моральных причуд. <..> У него не было искупительных социальных пороков, к которым общественность могла бы великодушно снизойти». Потому он и стал считаться «величайшим злодеем своей эпохи»47.

Идея, что человеку нужно как-то «искупить» статус сверхбогатого, подразумевает, что само обладание таким статусом считается грехом. Предположение, что грех алчности может быть искуплен грехом расточительности, как если бы они взаимно исключали друг друга, явно абсурдно как с теологической, так и с логической точки зрения. Но сама эта абсурдность подчеркивает основные противоречия в том, как общество воспринимает поведение очень богатых. На это указывал и англо-голландский философ Бернард де Мандевиль в знаменитом сатирическом эссе «Басня о пчелах», впервые опубликованном в 1705 году. В процветающем улье, населенном пчелами, эгоистично движимыми личной выгодой и погоней за «похотью и тщеславием», распространяется мнение, что вместо этого они должны вести добродетельный образ жизни. Бог Юпитер прислушивается к жалобам и наполняет сердца всех пчел «честностью» (добродетелью). Последовавший экономический крах улья из-за внезапного падения уровня потребления приводит Мандевиля к его знаменитому выводу, что «личные пороки… могут быть превращены в общественные блага»48. Более чем через два столетия после публикации поэмы Мандевиля британский экономист Джон Мейнард Кейнс утверждал, что она повлияла на него при разработке его теории о пагубных последствиях недостаточного спроса (Мандевиль также считается предшественником экономического либерализма)49.

С другой стороны, можно было бы утверждать, что «честность» Мандевилля могла бы помочь решить другую возможную экономическую проблему, а именно нехватку капитала, поскольку высокая норма сбережений имеет тенденцию увеличивать его запас. Но был ли капитал дефицитным исторически? Если обратиться к классическим экономистам, таким как Адам Смит, Давид Рикардо и Томас Мальтус, теории которых особенно подходят для понимания внутреннего механизма доиндустриального общества (того типа общества, который также имел в виду Мандевиль), то мы обнаружим, что они соглашались во мнении: из трех факторов производства – земли, труда и капитала – Европа Нового времени больше всего страдала от относительной нехватки земли, в то время как рабочая сила и капитал имелись в относительном изобилии50. Таким образом, еще одно возможное оправдание стремления богатых людей доиндустриального периода к накоплению отклоняется51. Вероятно, это распространяется и на зажиточных людей постиндустриального периода: в век информации первоначальный капитал, необходимый наиболее инновационным стартапам, относительно невелик, и его легко получить. Как утверждает