История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

В то же время важно подчеркнуть, что многие богатые продолжают внутренне соревноваться, конкурировать с другими богачами. Тому имеется множество исторических примеров, отображенных и в вымышленных персонажах: достаточно вспомнить вечную борьбу за статус самого богатого в мире между мультипликационными персонажами Скруджем Макдаком и Джоном Д. Рокердаком (в имени которого автор сериала Карл Баркс обыграл имя реального миллиардера Джона Д. Рокфеллера). Это соревнование подчас имеет неприятные психологические последствия, особенно для потомков известных богатых и часто очень талантливых людей: детям приходится жить в тени предков, от которой они пытаются освободиться38. Они чувствуют себя вынужденными принять участие в гонке, которую не могут выиграть.

На это же стремление к постоянному накоплению можно взглянуть под другим, несколько более позитивным углом зрения, если принять во внимание хорошо известную идею Вебера о том, что сам «дух капитализма» заключается в стремлении накапливать просто ради накопления большего (непрерывная погоня за прибылью). В отличие от более ранней религиозной этики – вспомним средневековую христианскую теологию о грехе скупости/алчности – для Вебера дух капитализма был окончательно высвобожден на Западе в XVI веке протестантской Реформацией. Особенно у кальвинистов, веривших в предопределение и в спасение по благодати, успешное накопление средств давало тревожившимся по поводу своей загробной жизни торговцам и предпринимателям подтверждение, что они принадлежат к числу избранных (следовательно, им подчас приходилось накапливать больше богатства просто для душевного спокойствия). Но в более общем плане для всей Реформации накопление богатства приобрело религиозное значение, став «призванием» (Beruf). Вообще-то Вебер считал такое поведение на индивидуальном уровне иррациональным39. У нас еще будет возможность вернуться к этой теме. Пока подчеркнем, что стремление к накоплению, каким бы азартным или религиозным оно ни было, не обязательно идет рука об руку с «алчностью» и скупердяйством. На практике имеется несколько хорошо известных случаев, когда конечной декларируемой целью накопления провозглашалась способность «давать». Прекрасным примером такого отношения является Эндрю Карнеги, для которого человек, умирающий в богатстве, умирает в позоре. Карнеги, выйдя из гонки за богатством, вложил большую часть своего состояния в благотворительность40. Хотя могут сказать, что, поступив так, он просто вступил в другую гонку: в гонку показной филантропии41.

Исторически сложилось так, что принцип «накапливай, чтобы отдавать» (будь то настоящий альтруизм или некоторое своекорыстие) был характерен лишь для ничтожного меньшинства богатых. Гораздо более важную роль сыграл другой вид психологической, культурной и социально-экономической мотивации: накопление наследства, достаточного для зарождения или укрепления богатой династии. В предыдущих главах упоминалось много богатых династий: от банкиров позднего Средневековья вроде Медичи до предпринимателей Нового времени, таких как Турн-и-Таксис, а также династий, появившихся благодаря возможностям промышленной революции и расширению финансовых рынков. А были еще и богатые представители знати, для которых обеспечение выживания рода являлось очевидной целью.

Возможно, нам следует принять как неоспоримый факт, что многими людьми движет стремление обеспечить благосостояние своих потомков. Но в социальных науках, и особенно в экономике, идея накопления состояния с целью завещать его потомкам противоречит гипотезе жизненного цикла, выдвинутой Франко Модильяни в 1950-х годах. Простыми словами, она предполагает, что люди принимают решения, сколько потреблять, исходя из своих жизненных ресурсов. Так, чтобы поддерживать уровень своего потребления на достаточно стабильном уровне, в молодости они ничего не откладывают или даже одалживаются, в зрелом возрасте трудятся, экономят и копят, а после выхода на пенсию расходуют накопленные за жизнь ресурсы. Поскольку с течением времени они снижают потребление – чем выше их текущий доход в течение своей трудовой жизни, тем больше они экономят. Как и в случае с гипотезой Фридмана о перманентном доходе, на этом основании можно было бы прийти к выводу, что более высокие нормы сбережений у «богатых» (определяемых здесь как люди с более высокими доходами от труда и капитала) несколько иллюзорны, поскольку за свою жизнь как богатые, так и бедные потратят все накопленные ими ресурсы. Но на практике это могло бы стать возможным, если бы люди были способны точно предсказать момент своей смерти; согласно Модильяни, именно неопределенность в отношении смерти приводит к тому, что благоразумные люди в итоге накапливают сбережения на протяжении всей жизни, что приводит к нежелательным завещаниям42. Но в этом сценарии нет оснований полагать, что богатые сберегают пропорционально больше, чем бедные.

Не будем подробно излагать ни дискуссию вокруг гипотезы жизненного цикла, ни все возможные расширения этой модели. Скажем лишь, что данные, доступные для современных обществ, свидетельствуют о том, что модель Модильяни систематически переоценивает – по крайней мере, для верхней части шкалы доходов (богатых) – потребление в пожилом возрасте. Другими словами, богатые почти не тратят накопленное богатство перед смертью и, соответственно, оставляют после себя значительные состояния. Как показал экономист Кристофер Кэрролл в одной из немногих систематических попыток смоделировать стратегии накопления у очень богатых людей, одним из способов решения проблемы с точки зрения экономической теории является предположение, что очень богатые сберегают намеренно, чтобы оставить наследство и, вероятно, начать или укрепить династию. Есть и другой способ – предположить, что они извлекают пользу из богатства как такового (или потока услуг, связанных с неизрасходованным богатством, как упоминалось в начале этого раздела), в рамках того, что Кэрролл называет моделью капиталистического духа, которая, однако, может включать в себя и накопление из-за стремления к конкуренции (азарта) или просто жадности. При этом все эти модели предсказывают, что после своей смерти богатые завещают состояние своим потомкам, будь то намеренно (из стремления создать династию) или нет43.

При рассмотрении доиндустриальных обществ практически не остается сомнений в том, что явной целью многих богачей было укрепление династии («фамилии») путем передачи значительного состояния. Это стремление, по сути, отражает структурное различие между сегодняшним обществом и обществами прошлого: в доиндустриальные времена выживание конкретного богатого человека или его потомков было крайне неопределенным. Общепризнанным фактом было то, что могло произойти событие – например, крупная эпидемия чумы, – которое привело бы к смерти многих жителей конкретного города, в наихудших случаях даже абсолютного большинства из них. Даже в обычные времена более-менее внезапная смерть из-за болезни или несчастного случая была вполне вероятной, в том числе и для молодежи. В таких условиях люди остро осознавали свою смертность и, как правило, относительно больше сосредотачивались на попытках обеспечить благополучие своих потомков. Но поскольку выживание конкретных потомков было столь же неопределенным, они заботились о том, что было в их силах: копили наследство. Именно в этом смысле нам следует понимать юридический девиз, широко используемый в различных формулировках южноевропейскими юристами XV–XVI веков: Familia, id est substantia, что означает «Семья – это достояние»44.

Как будет показано в главе 11, после эпидемии чумы необходимость уберечь наследство