История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

обстоятельствами стали важнейшей чертой знати, по крайней мере с точки зрения того, как представители этой категории воспринимали себя и свое положение в обществе. В связи с этим для дворянина стало считаться позорным даже говорить о деньгах и богатстве, за исключением очень специфических случаев, главным образом когда речь шла о наследовании. В этом отношении французская знать, очевидно, отличалась от других, особенно от английской, которая не была столь культурно стеснена в своем отношении к деньгам9.

Поскольку дворянство частично отступило от своей традиционной роли главного транжиры в обществе, новые богатые аристократы, выросшие в XIX веке из мира промышленности и финансов, не испытывали подобных ограничений. Напротив, чтобы принадлежать к этой статусной группе, демонстрация специфических, роскошных привычек потребления была необходимостью, напоминавшей то, что Веблен называл демонстративным потреблением. По мнению Веблена, который имел в виду в первую очередь американское общество конца XIX века, многие богатые люди покупали дорогие и ненужные вещи, чтобы завоевать некий статус или сделать уже достигнутый ими статус очевидным для окружающих. Действительно, подъем индивида, вставшего на путь обогащения, к более высокому статусу требует, по Веблену, «постоянного улучшения предметов его потребления», а поскольку «потребление товаров более высокого качества есть свидетельство богатства, оно становится почетным, и наоборот, несостоятельность в потреблении товаров должного качества и в необходимом количестве является признаком низкого положения»10.

В США конца XIX века, конечно, не было недостатка в примерах демонстративного потребления: вспомним легендарные вечеринки Вандербильтов – семьи нуворишей, которая при Корнелиусе Коммодоре сколотила состояние на судоходстве и железных дорогах11. Или, например, большие охотничьи выезды на американском Западе, которые так любили многие выдающиеся финансисты и бизнесмены из Нью-Йорка, такие как Леонард Джером12. Но даже теперь, когда времена Веблена миновали, социологические исследования, посвященные американским богачам XX–XXI веков, подтверждают, что во многих случаях приобретение предметов роскоши (например, коллекции дорогих автомобилей) – это специальное действие очень богатых, особенно недавно разбогатевших, людей, чтобы сигнализировать всему обществу: процесс социального продвижения состоялся. С другой стороны, многие очень богатые люди, особенно те, кто уже вполне вкусил блага большого богатства, прилагают все усилия для охраны своей приватности, отчасти по соображениям личной безопасности. Однако даже в этом случае привычки к дорогостоящему потреблению (например, приобретение роскошного дома) обычно являются правилом и частью статусной стратегии богатых. Отличие от тех, кто потребляет более публично, заключается в том, что «эти покупки, как правило, направлены на подтверждение своего статуса внутри высшего класса, а не на демонстрацию его обычным (небогатым) людям»13. Можно также утверждать, что они служат – вместе со способностью демонстрировать высокий вкус или, более общо, «особенный образ жизни», прививаемый с младенчества в семье и школе14, – для изоляции богатой аристократии от остального общества, в том числе от представителей новых денег. Это справедливо и для США, и для Великобритании, и для других стран Европы15.

Если посмотреть на товары, используемые богатыми и бедными, то различие между уровнями потребления на крайних ступенях пирамиды богатства в доиндустриальные времена и в XIX веке оказывается больше, чем с начала XX века до наших дней (уточним: почти все западные домохозяйства сегодня могут позволить себе автомобиль определенного класса, но в XVIII веке лишь самые богатые семьи имели карету). До XX века низшие слои населения потребляли почти исключительно товары, необходимые для удовлетворения жизненных потребностей: продукты питания, жилье, одежду и топливо для поддержания тепла. В Англии в 1688 году на эти категории товаров приходилось 98,8 % потребления у 41 % беднейших слоев населения. Напротив, если мы посмотрим на «довольно богатых» (5 % жителей чуть ниже 5 % самых богатых, то есть процентили распределения доходов с 91 по 95), то обнаружим, что на те же категории приходится 87,8 % потребления, что оставляет место для заметных 12,2 % расходов на другие виды товаров и услуг. Если сравнить эту ситуацию с аналогичной в США в первой половине XIX века, то домохозяйство с таким же положением, как упомянутое выше английское «довольно богатое», тратило около 39,5 % своих потребительских расходов на другие услуги и товары, помимо продуктов питания, жилья и одежды, например на предметы домашнего обихода или детские игрушки. Американское домохозяйство, относящееся ко второму децилю – почти беднейшему, могло себе позволить тратить на эти категории потребления всего 5,6 % дохода16. Различия между более состоятельными слоями и остальными возрастают экспоненциально, если мы переходим от статуса богатых к статусу сверхбогатых. Так, в США конца XIX века 0,1 % самых богатых довольно щедро тратились на яхты, роскошные кареты и выставочных лошадей, а также на мероприятия и светскую жизнь: торжественные вечеринки, места в ложах оперы, членство в клубах и зарубежные поездки17.

Представленные ранее оценки пропорций потребления широких категорий товаров скрывают два существенных различия между потреблением богатых и низших слоев населения. Во-первых, внутри каждой категории, даже продуктов питания, виды потребляемых товаров сильно различались. Например, в начале XIX века в США основные зерновые продукты составляли 31,3 % от общего объема бюджета домохозяйства во втором дециле и всего 10,4 % от бюджета домохозяйства в девятом, которое могло тратить гораздо больше (как в абсолютном, так и в относительном выражении) на продукты класса люкс, такие как говядина, сахар и алкоголь. Второе важное отличие заключается в том, что эти цифры описывают объемы потребления, но не указывают, какая доля дохода домохозяйства была потреблена, а какая – сэкономлена18.

Накопительские установки богатых людей. Исторический обзор

После своей смерти, 21 июня 1737 года, венецианский патриций Пьеро Пизани Моретта оставил огромное наследство стоимостью более одного миллиона дукатов, в том числе виллу в Монтаньяне, спроектированную в середине XVI века знаменитым архитектором Андреа Палладио. Чтобы оценить размер наследного имущества Пьеро Пизани, можно сказать, что оно равнялось примерно пятой части общего годового финансового дохода Венецианской республики. Хотя Пизани и так происходил из богатой и политически значимой семьи, он значительно увеличил свое состояние путем накопления: в 1703–1705 годах в среднем он реинвестировал 86 % годовых доходов. Спустя много лет в стихотворении, сочиненном по случаю женитьбы его внука Пьетро и прославлявшем родословную жениха, дедушка упоминался как человек «честный и почти ангельского поведения [angelici costumi]», что, несомненно, указывало на его знаменитую бережливость. Другие, однако, вспоминали о его характере иначе. Например, Джироламо Каппеллари Виваро, написавший в 1740-х годах трактат о самых знатных венецианских семьях, утверждал, что Пьеро Пизани «оставил огромное наследство, накопленное благодаря его скупости»19.

Настолько разные оценки склонности сверхбогатого патриция к бережливости иллюстрируют ключевую неоднозначность, с которой западные общества традиционно относились к накоплению богатства. В христианской теологии скупость осуждается как смертный грех – даже худший, чем расточительство. И все же многие из богатых и влиятельных людей Венеции XVIII века, должно быть, по-своему восхищались Пьеро Пизани хотя бы потому, что он укрепил свою фамилию.