История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

получается, что она отражает ренту, которую финансовые учреждения могут накапливать из-за наличия барьеров для входа или за счет получения прибыли от различных форм государственной поддержки, в том числе от государственных гарантий. Затем эта рента передается, по крайней мере частично, работникам, главным образом в виде надбавок к заработной плате79.

Имеются также веские доказательства того, что рента, выплачиваемая сотрудникам финансовых учреждений, как правило, достается тем, кто занимает верхние строчки в структуре распределения доходов (топ-менеджерам и т. д). Стоит отметить, что налоговые новшества, произошедшие в 1980-х годах, и, в частности, постепенное снижение предельных ставок подоходного налога, вероятно, способствовали распространению практики агрессивного ведения переговоров о повышении заработной платы, премий и различных льгот. Это произошло и в финансовом секторе, и в других секторах80, но именно в финансовом секторе были найдены наибольшие возможности для накопления ренты. Возможно, это также привело к безрассудному поведению и неоправданному риску со стороны топ-менеджеров, которые были сильно заинтересованы в максимизации прибыли (от которой зависело их общее вознаграждение). Именно таким образом банкиры, возможно, способствовали возникновению или созданию условий, которые усугубили финансовый кризис 2007–2008 годов. Каковы бы ни были реальные обязанности банкиров и финансистов, факт остается фактом: широкие слои общества считают их ответственными за коллективное бедственное положение, которое за этим последовало. Общественное негодование достигло новых высот, когда стало ясно, что вскоре после финансового кризиса банкиры вернулись к неэтичным, а то и неподобающим практикам, особенно в том, что касается их готовности увеличить свой собственный доход за счет огромных бонусов81. Протесты «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году тесно связаны с этой ситуацией и являются выражением общественного гнева по поводу предполагаемой несправедливости.

Все эти вопросы будут подробно рассмотрены в заключительной части этой книги, посвященной положению, которое занимают богатые в обществе. Сейчас же сделаем несколько заключительных соображений по поводу еще одного тревожного аспекта последнего финансового кризиса: складывается впечатление, что очень немногие из ответственных за него понесли какое-либо наказание. Я здесь не имею в виду судебное наказание в виде штрафов или тюремного заключения, хотя бытует (трудно доказуемое) мнение, что во всем мире лишь немногие из тех, кто действовал в нарушение правил и предписаний, были наказаны82. Нет, я имею в виду экономическое наказание в виде краха рискованных институтов и ущерба имуществу и долгосрочным доходам тех, кто вовлечен в сомнительную практику. Суть здесь не в том, чтобы выносить какие-либо моральные суждения, а просто в том, чтобы указать на важное историческое событие: после того как в сентябре 2008 года потерпел крах банк Lehman Brothers, что по-прежнему остается крупнейшим банкротством в американской истории, правительство США, а также правительства других стран по всему миру пришли к выводу, что некоторые институты все же «слишком велики, чтобы потерпеть неудачу». Было принято решение о государственном вмешательстве, в частности путем вливания государственного капитала или содействия слияниям. Основанием для такого выбора послужило обоснованное предположение, что цена государственной помощи будет намного меньше, чем в противном случае понесла бы экономика в целом. Однако подобная политика вызывает опасения, поскольку уверенность банков, что в случае возникновения проблем правительство непременно вмешается, может привести к занижению оценки рисков и соответственной финансовой практике. По этой причине «фирмы, которые слишком велики, чтобы обанкротиться, будут склонны идти на больший риск, чем хотелось бы, в надежде, что они получат помощь, если их ставки окажутся неудачными», – говорил председатель ФРС Бен Бернанке, выступая на публике в 2010 году83.

Существование компаний, слишком больших, чтобы обанкротиться, имеет и другие последствия, которые пока остаются незамеченными, поскольку их можно увидеть только в очень длительной перспективе. Как обсуждалось ранее в этой главе, одной из важнейших причин, по которой западные общества смирились с присутствием сверхбогатых людей, было молчаливое понимание того, что в случае крайней необходимости они помогут обществу своими личными ресурсами. Так поступил, например, Козимо Медичи во Флоренции в XV веке, но есть и гораздо более поздние примеры: последним из них, вероятно, было спасение Соединенных Штатов Джоном Пирпонтом Морганом (и его партнерами) в кризисе 1907 года. Что касается компаний, которые слишком велики, чтобы обанкротиться, похоже, что здесь произошел разворот на 180 градусов: частные лица накапливают финансовые активы беспрецедентных размеров, но, если их фирмы попадают в беду, их спасают государственными деньгами. Если вспомнить проблемы, с которыми сталкивались средневековые кредиторы суверенных государств, можно описать эту инверсию как переход от ситуации, в которой риск государственного долга приватизировался (как это было с кредиторами государств и суверенных лордов), к ситуации, в которой частные риски обобществились (банки, которые «слишком велики, чтобы обанкротиться», финансируются за счет денег налогоплательщиков). Если смотреть с этой точки зрения, опасения по поводу чрезмерной концентрации богатства, которые в течение нескольких лет нарастали на Западе, по-видимому, имеют некоторое историческое и культурное обоснование. Этот вопрос будет более подробно рассмотрен в главе 8, но прежде нам необходимо изучить другие аспекты того, как на протяжении всей истории можно было создавать крупные состояния и передавать их потомкам.

Глава 6

Проклятие Смауга. Поведенческие модели богатых в накоплении и потреблении

В рейтинге самых богатых вымышленных персонажей, публиковавшемся в 2001–2013 годах, – Forbes Fictional 15 – дракон Смауг, антагонист толкиновского «Хоббита», не раз боролся за первое место со Скруджем Макдаком. Оба персонажа отличаются патологически высокой склонностью к накоплению богатства в виде груды золота. Смауг, в частности, является представителем печально известного своей жадностью вида – серийных накопителей и хранителей сокровищ, согласно вымышленной традиции, уходящей корнями в древнегерманский фольклор. Смауг был настолько очарован своим сокровищем, что потеря даже крошечной его части (золотой чаши, украденной хоббитом Бильбо) привела его в ярость, что в итоге стало причиной его гибели1.

На протяжении всей человеческой истории многие состоятельные люди считались скупыми, подчас – патологически. Других же богачей обвиняли в растрате состояния в погоне за удовольствиями или просто из тщеславия. Действительно, богатые как категория славятся своими привычками чрезмерного потребления и накопления одновременно. Это одна из причин, по которой в изучении богатых уместно сосредоточиться непосредственно на этих аспектах их коллективного поведения. Более того: способность постепенно накапливать богатство зависит от склонности сберегать, а не потреблять. Поскольку богатство может передаваться будущим поколениям по наследству, представляется, что накопители могут лучше, чем расточители, создавать династии и закреплять в обществе состояние высокого имущественного неравенства, потенциально не связанного с какими-либо достоинствами, кроме чистой бережливости. Как было показано в предыдущей главе, в средневековых обществах бережливость такого рода считалась бы греховной скупостью. Но те же самые общества осудили бы и попытались наказать тех, кто выставляет напоказ свое богатство. Поведение расточителя считалось почти таким же греховным, как и поведение скряги. Итак, экономить