Тайное книжное общество - Маделин Мартин

недоумении мысли. Но задать вопрос Элеонора не успела. Ее уже повели к выходу. Присоединившийся к Сесилу ливрейный лакей подталкивал ее к двери мимо слуг, отводивших взгляды в непризнании предательства. Дождь на улице прекратился, на небе выглянуло совсем невпопад солнце. Элеонору затолкнули в экипаж, и его дверцы закрылись – снаружи.

Щелкнув задвижкой, она распахнула оконце – слишком маленькое для того, чтобы ей удалось вылезти из кузова. В его проем едва входила ее рука.

Безнадежность захлестнула Элеонору, примешавшись к отчаянию. Будущее было чересчур мрачным, чтобы заглядывать в него. Экипаж качнулся и загрохотал по мощеной дороге.

И тут внимание женщины привлек паренек – судя по заношенной одежде, чужак в их благополучном квартале. Он шел по улице с небольшой лоханью и выкрикивал:

– Почистите свои ботинки!

Элеонору осенило. Такого шанса ей могло больше не представиться. Идея была безрассудной, но рискнуть стоило.

Она вытащила из кармана гинею – одну из тех, что носила по настоянию Сесила. «Никогда не знаешь, когда тебе понадобятся деньги», – повторял он. Потому что, по его мнению, все проблемы решались деньгами.

И в данном случае это могло быть правдой.

Элеонора просунула гинею в оконце:

– Мальчик, у меня для тебя поручение.

Паренек обернулся, привлеченный блеском монеты на солнце.

А ей надо было успеть все сказать. Иначе кучер мог заметить.

– Ступай на Гросвенор-сквер, двадцать семь. Попроси принять тебя леди Даксбери. И передай ей, что меня повезли в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных.

Прикрыв глаза рукой, юный чистильщик обуви сощурился на экипаж. Элеонора бросила на дорогу монету, и та, едва звякнув, исчезла в кулаке мальчишки.

– А мне поверят? – Скепсис паренька грозил развеять забрезжившую перед Элеонорой надежду.

Боязнь быть замеченной за разговором с вероятным посыльным мешала сосредоточиться.

Что она могла предложить в доказательство?

Эврика!

Пальцы принялись расплетать шнурки с вышитыми розочками. Стянув ботинок, она просунула его в окно. Но мальчик уже отстал от экипажа, и ей пришлось бросить его на дорогу. Прелестный башмачок упал в грязь. Закрыв оконце, Элеонора прижалась лицом к холодному стеклу.

И в этот миг экипаж повернул – прежде, чем ей удалось разглядеть, нагнулся ли паренек за обувью или убежал с ее гинеей.

Так или иначе, единственная надежда была на этот выброшенный ботинок.

Глава сорок четвертая

Леди Лавиния Кавендиш

Лавиния держала в руках стопку книг – собрание произведений, написанных мастерами поэзии, мужчинами, чьи эмоции порождали в равной мере прекрасное и мучительное. Ее возможный путь к своей личной свободе.

Маменька встретила Лавинию на входе; ее взгляд сразу обратился на книги, и с губ сорвался вздох:

– Лавиния…

– Это не то, что ты думаешь, – поспешила объяснить она. – Это книги не для меня. Это стихи, написанные мужчинами, наделенными даром чувствования. Мужчинами, стяжавшими славу и признанными при жизни.

Женщина посмотрела на одну из книг:

– Это Уильям Блейк?

Странное выражение на ее лице усилило беспокойство Лавинии.

– Тебе известны его стихи? – спросила она.

– Увидеть мир в одной песчинке, и космос весь – в лесной травинке, вместить в ладони бесконечность и в миге мимолетном – вечность, – строчки четверостишья слетели с языка маменьки без колебания и единой запинки.

Девушка прижала книги к груди:

– Это очень красиво.

– Мне нравилась и другая цитата – из его книги «Брак рая и ада»… – наклонила голову набок в задумчивости маменька: – Ни одна птица не взлетает слишком высоко, если она парит на собственных крыльях.

– Мне тоже она нравится больше, чем Икар с его восковыми крыльями.

– Икар… – ухмыльнулась женщина. – Я всегда считала несправедливым, то что отец дал ему крылья на воске. Какой смысл в крыльях…

– …Если ты ограничен в том, куда можешь полететь, – договорила с усмешкой Лавиния.

Маменька опять посмотрела на книги; тень улыбки все еще играла на ее губах.

– Ты понимаешь меня лучше, чем полагаешь, – тихо сказала девушка. – Может, ты употребишь свою любовь к поэзии на то, чтобы спасти меня от участи твоей матери?

Взгляд маменьки изучающе скользнул по ее лицу.

– Я на все пойду ради тебя, – решительно забрав у дочери книги, она пошагала по коридору к отцовскому кабинету.

Лавиния притворилась, будто бы увлеклась кружевным узором на рукаве. Но, как только дверь в кабинет закрылась, подбежала к ней и приникла глазом к замочной скважине.

– Что это? – поинтересовался за дверью папенька.

Мое спасение.

Моя надежда.

– Книги. – Должно быть, маменька шагнула вперед, потому что расшатанная половица возле письменного стола отца, выгнувшись, заскрипела. – Стихи, но не нашей дочери, – поспешно добавила мать.

Подобное заверение разбередило еще свежую рану в груди Лавинии.

Папенька заворчал.

– Откуда такое равнодушие, Гарольд? – Тон маменьки стал игривым. – У человека, познакомившего меня с Теннисоном?

Папенька хмыкнул:

– У меня ушли месяцы на то, чтобы выучить для тебя «Утро после свадьбы».

– И это было очень романтично.

Представив папеньку романтиком, дочь наморщила нос.

– Я любила поэзию в молодости, – продолжила маменька. – Как и Лавиния.

– Это совершенно другая поэзия. – В голос папеньки вернулось брюзжание.

Стоявшая на коленях у замочной скважины Лавиния слегка переместилась, чтобы уменьшит давление на ноги.

– Другая поэзия? – переспросила маменька. – Но ты же, несомненно, слышал о Сэмюэле Тейлоре Кольридже?

– Возможно.

– Возможно, – рассмеялась мать. – Да нет ни одного образованного человека, который бы не слышал это имя! Его стихи необыкновенны. Он создает в них свой особый мир, выражая разные чувственные состояния… и да, иногда довольно мрачные. Вот, возьми, почитай.

– С какой целью, Элен? Нам столько еще предстоит сделать для подготовки Делилы к выезду в свет сегодня вечером…

– Почитай, – взмолилась маменька. – Почитай эти стихи и подумай о нашей Лавинии и о том, что она сочиняет.

Затянувшаяся пауза только обострила нервное напряжение девушки.

– Это важно для меня, – добавила мать. – И еще важнее для нашей дочери. Если эти мужчины слагают стихи, как Лавиния, и их все восхваляют за гениальность, то как мы смеем поместить нашу дочь в психиатрическую лечебницу за то, что у нее такой же талант? Не по той же простой причине, что она женщина? – В тоне маменьки появились дразнящие нотки.

Отец не выносил, когда над ним смеялись.

– Конечно нет, – резко возразил он.

– И мы же не хотим для нее такого же будущего, как у моей матери, – уже нежным голосом спросила маменька.

– Знаю, – по напряжению в ответе отца Лавиния поняла, что складка, прорезавшая его лоб, углубилась.

– Прочти хотя бы одно стихотворение, – продолжила настаивать маменька. – Сейчас, чтобы Лавиния смогла порадоваться за Делилу.

Старое кожаное кресло под отцом скрипнуло.

– Ладно, –