Тайное книжное общество - Маделин Мартин

Но Лавиния покинула дом леди Даксбери еще более озабоченной, чем была поначалу. Дождавшись, когда они с матерью сели в экипаж, она завела неизбежный разговор издалека:

– Я должна быть на дебюте Делилы сегодня.

Мать вздохнула:

– Лавиния, ты же знаешь, отец беспокоится за твое…

– Я не знаю, как иначе мне поговорить с мистером Райтом. – Лавиния сделала глубокий вдох в попытке подавить нараставшее отчаяние, грозившее подточить ее самообладание. – Я так старалась, так работала над собой, чтобы увидеть дебют Делилы. И я знаю, что мистер Райт будет там. Я не только сочиняла стихи все это время. Я научилась держать себя достойно и благовоспитанно.

– Я сделала все, что могла, – подавшись вперед, мать положила руку на кисть Лавинии. – Теперь одной тебе придется убеждать отца.

По возвращении домой Лавиния застыла перед дверью в кабинет отца – во второй раз за день. Постояв несколько секунд, она все-таки решилась постучать. Правда, сердце заколотилось, как у напуганного до смерти кролика.

– Войдите, – донесся рассеянный отклик.

Дверь открылась со скрипом, но он даже не вскинул глаз. Все его внимание было сосредоточено на раскрытой перед ним книге в черном кожаном переплете.

– Папенька…

Отец мотнул головой, но все же оторвал глаза от книги. И моргнул – как будто удивился при виде дочери в своем кабинете.

– Лавиния.

Ее просьба уже вертелась на кончике языка. Осталось лишь вдохнуть, собраться с духом и… Но отец заговорил раньше, чем смогла это сделать дочь:

– Эта книга чересчур волнительная, даже тлетворная.

При этих словах и та малая искра надежды, что теплилась в груди Лавинии, угасла.

– Но при том захватывающая самым удивительным образом, – приподнял брови отец. – Гротескно так все.

Заложив руки за спину, Лавиния попыталась рассмотреть книгу. Уж не сборник ли Кольриджа держал в руках отец?

– Что вы читаете, папенька? – невинным тоном спросила она.

– Книгу, которую дала мне твоя мать, – пробормотал отец, пролистывая страницы. – Одну из нескольких на самом деле. Поэзию.

– Вижу, – посмотрела на него Лавиния неуверенно: определить настрой отца по выражению его лица у нее не вышло.

– Я просмотрел и другие книги, – продолжил отец. – А затем почитал стихи, которые ты написала.

Сердце у Лавинии зашлось таким стуком, что она едва не задохнулась:

– Да?

– Твоя мать попросила меня об этом, – отцовский тон смягчился. – Я тоже не горю желанием помещать тебя в лечебницу, Ливи.

Она позволила тишине заполнить пространство между ними – напрягшись в ожидании того, что могло прозвучать следом.

– Мне очень хочется, чтобы у тебя была приятная жизнь, но я должен также защищать твоих сестру и брата, как, впрочем, и репутацию нашей семьи, – отец всецело сконцентрировал внимание на дочери.

Во рту у Лавинии пересохло:

– Что вы думаете, папенька? Теперь? О моих стихах? После того… как прочитали другие?

– Это «Сказание о старом мореходе» Кольриджа, в котором моряк носит на шее тушку убитого альбатроса… Оно… скажем так, довольно странное. Ну, пусть будет: необычное.

– Но Кольридж не был сумасшедшим. – Лавиния рассердилась на себя за задрожавший голос. – И я тоже не сумасшедшая.

– Думаю… у тебя повышенная эмоциональность, – медленно, аккуратно подбирая слова, проговорил отец. – И, записывая свои мысли и чувства, ты как бы изливаешь на бумагу свою излишнюю экзальтированность. И, поскольку она потом внешне не проявляется, получается, что… Пожалуй, сочинение стихов – подходящее занятие для тебя, при условии, что это не скажется на твоих социальных обязательствах.

– О чем вы, папенька? – не веря собственным ушам, переспросила Лавиния.

– Твоя мать напомнила мне о том, что люди страстные и экзальтированные могут существовать лишь на бумаге, без побочных эффектов для своей повседневной жизни, – нахмурился отец. – Как любящий родитель, я, прочитав в твоих стихах о боли и страданиях, испугался, как бы ты не причинила себе вред.

– Я не хочу причинять себе вред, – выдавила Лавиния сквозь комок в горле. – Излитие своих эмоций в стихи позволяет мне обуздать чрезмерную возбудимость. С тем, чтобы я могла быть такой дочерью, какой вам хочется видеть меня, папенька. И чтобы… Чтобы вы смогли полюбить меня снова.

Напряжение ушло с лица отца. И теперь уже он уточнил:

– О чем ты, Ливи?

– Я понимаю, что меня трудно любить, что вы стыдитесь меня, – комок в горле превратился в огромный, плотный сгусток боли, почти сдавивший глотку.

– Я никогда не переставал любить тебя, Ливи. – Встав с кресла, отец обошел стол. – Я беспокоился за тебя как раз потому, что люблю.

Отец развел руки в стороны, и девушка бросилась в их объятие, мгновенно обволоченная сандаловым ароматом мыла для бритья, которым отец пользовался, сколько она себя помнила.

Он поцеловал ее в макушку – как делал это до того, как дочь испортила их отношения, когда ее темперамент сделался слишком необузданным, чтобы его можно было укротить.

До того, как его лоб прорезала характерная складка-морщина.

Лавиния прильнула к отцу, упиваясь не только любовью, по которой она так сильно изголодалась, но и его приятием – завоеванным с большим трудом и еще недавно казавшимся невозможным.

Отец выпустил ее:

– А теперь скажи мне, что привело тебя в мой кабинет?

Стоило тискам тревоги ослабеть, и у Лавинии закружилась голова. Но она быстро справилась с этим и обратила просиявшее лицо к отцу:

– Мне очень хочется присутствовать на балу Делилы. Обещаю вести себя безупречно.

Отец кивнул; на его лице отразились любовь и потворство:

– Хорошо, я разрешаю тебе. Тем более что и сестра будет очень рада твоему присутствию на ее дебюте. Она уже побывала здесь ранее, молила за тебя. Да и Роберт разыскал меня, чтобы попросить дать тебе еще немного времени.

Брови Лавинии выгнулись вверх: брат просил за нее папеньку?

Отец откашлялся:

– А сейчас ступай. Думаю, у вас с Делилой уйдет все время до бала на приготовления.

Лавиния победоносно улыбнулась. Она не только получила разрешение появиться на балу сестры, но и могла продолжить писать стихи! Бросившись в спешке из комнаты, она чуть не сбила с ног служанку, скрючившуюся у замочной скважины. Ей нужно было готовиться!

Дебют в обществе – событие особое. И, судя по улыбке на лице Делилы, этот вечер обещал запомниться ей на всю жизнь. Для девушки, родившейся настолько слабой, что все пророчили ей смерть, но сумевшей вопреки всему выжить, у нее была самая чистая, самая добрая душа в целом свете. Если кто и заслужил такой праздник, то это их Делила.

Не в меньшей мере бал был важен и для Лавинии. Он давал ей возможность порадоваться за сестру, но еще и продемонстрировать всем подлинную уверенность