Тайное книжное общество - Маделин Мартин

Женщина села, с нетерпением ожидая момента, когда можно было бы встать с кошмарного, набитого соломой матраса. Острые стебельки искололи ее тело, не давая заснуть, пока всякая надежда на сон не улетучилась. Эти долгие часы ночного бодрствования показались ей вечностью, отравленной воспоминаниями из минувшего дня – о грубых руках, отобравших ее украшения; об унижении, испытанном при обыске (а вдруг она спрятала что-нибудь на своем теле?).

С Элеоноры сняли ее красивый наряд и обрядили в простенькое платье из грубой материи, раздражавшей ее кожу. Женщины, занимавшиеся ей, были вульгарными, бессердечными и непочтительными. То и дело оскорбляли ее скромность неприличными шутками и гадкими смешками.

Даже сейчас у нее внутри все трепетало при воспоминании о такой деградации.

И все-таки Элеонора снесла, стерпела их обхождение. Покорно, без противления – ради Уильяма.

Все было ради Уильяма.

При «хорошем» поведении ее могли когда-нибудь выпустить. И тогда она бы разыскала своего мальчика, сказала бы, как сильно любит его. И о том, что оставила его не по своей воле.

Доктор Гимбол был все время рядом; его предательство не ограничилось бумагой, которую он подписал. Доктор сопроводил ее до лечебницы и удостоверился, что ее изолировали от мира, заперли в убогой палате-камере. И при этом бахвалился тем, что добился для нее отдельной палаты и теплого одеяла, проследил за тем, чтобы на платье, которое ей дали, не было пятен и вшей. И договорился о том, чтобы ей позволили выбрать занятие, должное стать ее трудовой повинностью в лечебнице. Можно подумать, он хотел, чтобы она ощущала себя здесь в безопасности!

Но в этом учреждении не было ощущения безопасности. Ее заперли в камере, сквозь облупившиеся серые стены которой всю ночь напролет проникали крики проклятых и обреченных.

Далеко от сына.

И одеяло не было теплым. Да еще в здании, скупом на обогрев и свет. В камере, где заперли Элеонору после отъезда доктора Гимбола, было одно крохотное оконце, и находилось оно на такой высоте, что дотянуться до него рукой не представлялось возможным. И когда солнце зашло, ее мир погрузился в черноту.

Именно тогда начались крики – замученные души плакали, визжали, вопили в бессильной ярости.

Элеонора пролежала в своей камере всю ночь, думая об одном: сколько еще мук ей предстояло вынести? Сколько времени могло пройти до ее освобождения и встречи с Уильямом?

Если ей, конечно, было суждено выйти когда-то отсюда…

Сесил был не из тех, кто умел прощать.

На Элеонору накатила паника, начала когтями раздирать грудь.

А что, как ей томиться здесь неделями? Месяцами? Годами?

При последней мысли женщина ощутила в горле металлический привкус. Она вытянула ноги, и ее мыски уперлись в стену напротив кровати.

Кто смог бы годами жить в камере, величиной не больше гроба?

И если ее приговорили к таким мучениям в лечебнице, то на какие страдания обрекла преданность ее несчастную Беннетту? Наверное, ее ждала тюрьма. Элеонора вспомнила, как храбро противостояла Сесилу служанка в попытке защитить госпожу, и этого ее израненное сердце уже не смогло вынести. В глазах защипало от слез.

В палату без стука и предупреждения вошла женщина. Элеонора поспешила опустить голову – чтобы скрыть слезы.

– Это вам не дворец с роскошным будуаром, мэм, – издевательским тоном сказала пришедшая. – Тут вам никто не подаст кувшин с водой для утреннего омовения. Так что вы уж постарайтесь привести себя в порядок сами. Если это, конечно, по силам таким, как вы.

Элеонора поднялась с кровати; спина заныла, воспротивившись движению. Из-за комков в матрасе лежать ровно на кровати оказалось невозможно, и ее тело всю ночь оставалось в неудобной позе, с неловко согнутыми ногами. А исколотую злобными соломинками кожу до сих пор пощипывало.

И все же она обрадовалась возможности смыть с себя грязь этого жуткого места.

Она вышла в коридор. А там царил хаос. Женщины сновали туда-сюда, их голоса срывались в плаче и криках. И они начали толкать и отпихивать Элеонору, та попыталась пройти туда, где почему-то вдруг образовалась толчея. А когда ей все-таки удалось это сделать, она увидела длинную раковину, напоминавшую лошадиное корыто и украшенную краниками с интервалом в несколько футов. Миссис Кларк подошла к одному из них – умыть лицо.

Вода отдавала душком жести. Но Элеоноре стало уже все равно. Набрав воду в пригоршню, она, не подумав, плеснула ей в лицо и ойкнула: вода была ледяной.

– Холодная, да? – с виноватой улыбкой обратилась к ней женщина, пристроившаяся рядом.

Она была чуть выше Элеоноры; темные волосы стянуты в модный пучок. А манера речи свидетельствовала о прекрасном воспитании.

Союзница.

– Я не должна была здесь оказаться, – не смогла подавить дрожь в голосе Элеонора. – Это муж решил так меня наказать. А я хочу лишь одного – видеть сына. – Отчаянное желание, с которым она так силилась совладать всю прошедшую ночь, теперь вернулось, угрожая лишить ее самообладания. – Мне не разрешили даже попрощаться с ним. А я просто хочу видеть сына.

– Как и многие другие здесь, – кивнула женщина на конец корыта, где еще одна узница подставила голову под струю ледяной воды, бьющей из крана. – Ее муж сделал то же самое. Десять лет назад.

Губы Элеоноры несколько секунд беззвучно шевелились, прежде чем она смогла выдать всего одно, но такое ужасающее слово:

– Десять?

Нет!

Ей не выдержать тут десять лет…

Здесь было слишком шумно, слишком грязно, слишком холодно. Элеонора не смогла бы продержаться здесь и неделю, не то, что десять лет.

– И с вами тоже случилось нечто подобное? – спросила она. – Это муж упек вас сюда?

Уголок рта у женщины приподнялся. А уже через миг она нырнула в гущу толпы и исчезла из виду.

В мутной серой луже Элеонора разглядела обмылок – размокший и скользкий. Он не образовал пены, а оставил только склизкий, сальный след на руке. Женщина потерла им лицо и чуть не задохнулась от противного запаха жира и золы. Этот запах буквально въелся в ее кожу: как Элеонора не старалась смыть его, все было тщетно.

И глаза все еще слезились от этого гадкого мыла, когда к ней подошла санитарка, вооруженная щеткой и решимостью. Вытащив булавки из помятой прически Элеоноры, она стала расчесывать ее волосы резкими, злобными движениями. А потом заплела их в простую косичку. За этой процедурой последовало новое унижение: санитарка тщательно осмотрела ее на предмет блох.

А потом все узницы лечебницы прошли к длинному столу, на котором стояли помятые и поцарапанные оловянные миски с каким-то густым