Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

«Ай да ведьма!» — подумал он, и вдруг почувствовал, что возле ноги упал некий тяжёлый предмет. Это оказалось тележное колесо. То самое, которое поручик заметил, когда приходил к избушке в прошлый раз. Тогда колесо стояло, прислонённое к стене, и в минуту сомнений напомнило о Фортуне, стало чем-то вроде знака.

Теперь же оно упало. Но не на ногу, а рядом. Чуть задев сапог и даже не поцарапав. Повезло!

Неужели это тоже следовало понимать как знак? Может, Фортуна пыталась сказать Ржевскому, что вовсе не имела намерений вредить. Просто она, будучи богиней, с самого начала знала, как устроить, чтобы Петя оказался расколдован. Жалобы Тасеньки помогли ведьме понять, что же исправить в случае с Петей. А вот поручик, простой смертный, не мог предвидеть грядущее и даже не догадывался, что присутствие Тасеньки в ведьминой избушке поможет делу, а не помешает. Потому он и считал все усилия Фортуны кознями, хотя следовало бы расценивать их иначе.

«Фортунушка, неужто я, в самом деле, такой дурак? — мысленно спросил Ржевский. — Неужто я тебя не понял?» Богиня, конечно, не ответила. Поручик лишь почувствовал, что кто-то игриво взъерошил ему волосы. Возможно, это Фортуна коснулась его своей ручкой, а возможно, это был обычный лесной ветерок.

Глава девятая,

в которой герой убеждается, что Россия необъятна, но мир тесен

Когда часть дел, которые долго не давали покоя, наконец, устраиваются, хочется немного отдохнуть — желание более чем оправданное и даже естественное. Вот и Ржевский, толком не спавший уже две ночи подряд, поддался этому естественному желанию.

По возвращении из леса поручик едва дождался, пока Тасенька и Петя распрощаются с гостеприимной Алевтиной, её мужем и всем семейством, а когда коляска тронулась, устроился поудобнее на своём сиденье и почти сразу задремал.

Ржевский ещё некоторое время слышал сквозь дрёму, как Тасенька и Петя, сидящие напротив, обсуждают погоду и природу, а затем щебет влюблённых совсем убаюкал его. Поручик погрузился в глубокий сон без сновидений и проснулся лишь тогда, когда коляска резко остановилась.

Вопреки ожиданию остановилась она не во дворе усадьбы Бобричей, а в том месте, где от широкого тракта ответвлялась дорога в сторону усадебных ворот, до которых оставалось ещё версты полторы.

— Пётр Алексеевич, ну что ж вы так! — голосил какой-то мужик, а Ржевский, окончательно разлепив глаза, увидел, что это тот самый сторож, который, выпуская младшего Бобрича из усадьбы минувшей ночью, просил вернуться пораньше.

— Что ж вы, Пётр Алексеевич! — в голосе мужика слышалось такое страдание, что поручик насторожился. Появление мужика могло обернуться неприятностями.

— А что? — спросил озадаченный Петя.

— Я ж говорил, что мне от батюшки вашего достанется, ежели вы рано поутру не вернётесь, — ответил сторож, вцепившись в бортик коляски. — Вот и досталось. Алексей Михайлович как узнал, что вы уехать изволили среди ночи неведомо куда, то аж побелел весь.

— Поседел? — не понял Петя.

— Нет, слава Богу, — ответил мужик. — Но ни кровиночки в лице не осталось. А когда он узнал, что вы с Таисией Ивановной и с Александром Аполлоновичем вместе уехали, то за голову схватился. И на меня так посмотрел строго, будто икона с ярыми очами. «Что ж ты, — говорит, — убивец! Без ножа меня зарезал». Ох, мне и досталось.

— Тебя высекли? — насторожился Петя. И Тасенька тоже.

— Нет. Но лучше бы высекли! — сторож отцепился от бортика и в отчаянии взмахнул руками. — Вы же знаете, Пётр Алексеевич, что батюшка ваш по-другому наказывает. Он словом донимает, к совести взывает. А ведь он умеет до совести дозваться. Ох, умеет. Стоишь перед ним, укоры слушаешь, а сам будто на углях адских топчешься, и с места сойти нельзя. Думаешь: «Лучше б высекли».

Кажется, Тасенька в полной мере прониклась страданиями сторожа и потому начала теребить кончик пояска, которым был препоясан сарафан. Пете тоже стало жалко мужика:

— Что же мой батюшка тебе сказал?

— Ох, не спрашивайте! — чуть не со слезами ответил тот. — Лучше мне помереть вот на этом самом месте, чем ещё раз такое выслушать. Батюшка ваш так речь повёл, что я получился хуже Иуды. У меня аж всё нутро сжалось. Стою и думаю, как бы сквозь землю провалиться. Жить не хотелось. Падаю на колени, кричу: «Прости, барин, Христа ради!»

— И что же? — Петя даже губу закусил от волнения.

— А батюшка ваш головой покачал, как он умеет, а затем как возопил: «Ты сына моего единственного отправил, как агнца на заклание!»

— А ты? — спросила Тасенька.

— Мне совсем стало тошно. Вот как Иуда на осине повесился, так и мне захотелось руки на себя наложить. — Мужик заплакал и, утирая кулаком слёзы, закончил: — Вот и пошёл я на дорогу — вас ждать. Лишь одно мне спасение — если б вы, Пётр Алексеевич, живой и невредимый вернулись да с хорошей вестью. Тогда б и я смог вашему батюшке на глаза показаться. А если с дурной вестью вернулись, то скажите сразу. Пойду тогда удавлюсь. Такому злодею как я на этой земле не место.

Тасенька ахнула, а Петя поспешил успокоить мужика:

— У меня для батюшки хорошая весть. Очень хорошая. Когда батюшка узнает, то тебя сразу простит. А может, даже наградит.

— Неужто? — Мужик посмотрел на него с надеждой.

— Чистая правда, — заверил Петя. — Поэтому мы сейчас в усадьбу поедем, а ты иди потихоньку за нами. И смотри — про то, чтобы руки на себя наложить, даже не думай!

* * *

Опасения на счёт неприятностей развеялись. «Всё устроится», — подумал Ржевский. Его снова начало клонить в дрёму, и, наверное, из-за этого ему показалось, что по приезде в усадьбу всё случилось как-то быстро и сумбурно.

Стоило коляске подъехать к крыльцу дома, как на ступеньки выскочил Алексей Михайлович, что-то крича. За ним выскочила супруга, и тоже кричала, и даже запустила сложенным веером в кучера или в Ржевского, но в любом случае промахнулась.

Уловить смысл криков было совершенно невозможно даже в самых общих чертах, а тут ещё гул голосов собравшейся дворни. Меж тем Петя и Тасенька, не обращая внимания на какофонию, вылезли из экипажа. А когда они, держась за руки, подошли к ступенькам крыльца и одновременно опустились на колени, стало