Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

Кочи ничего не стоило пристрелить человека просто потому, что ему не понравилось его лицо. Кличка «Чопур»[18] пристала к нему прочно. Как-то, напившись до одурения, Гафар пристал в караван-сарае к какому-то крестьянину, требуя объяснений. Крестьянин, не имевший понятия об этом прозвище, сдержанно посоветовал Гафару проспаться. Озверевший бандит рукояткой пистолета разбил ему череп, тяжело ранил двух рабочих.

Прибежавший на крики городовой с трудом обезоружил Чопура, и тогда толпа избила его до потери сознания. Чопур-Гафара доставили в полицейский участок и водворили в камеру. Узнав о происшедшем, Карахан кинулся к приставу. Однако пристав, напуганный волнениями на промыслах, просьбу Мухтарова отклонил. Не подействовал даже туго набитый бумажник. Через месяц пристава сместили. Исчез и Чопур-Гафар. Говорили разное: что он сослан в Сибирь, казнен…

На самом деле все было проще. Гафар бежал из-под стражи с помощью своего покровителя Селимбекова. При большом желании полиция, конечно, могла бы найти беглеца. Он особенно и не прятался, разгуливая во главе банды отпетых головорезов. Но полиции было не до него.

И вдруг тот, кого называли Чопур-Гафаром, открыто появился в Мардакянах в форме юсттегмена. Знали его теперь Хамид Эхтембей. Турецкий разведчик из отряда Нури, засланный в Баку в четырнадцатом году, больше не считал нужным скрывать свое подлинное имя. В Мардакяны он приехал в сопровождении дюжины вооруженных горцев. Здесь и состоялась трогательная встреча Карахана с его бывшим телохранителем.

— Как поживаете, дорогой бек? — Приезжий вылез из автомобиля и подошел к изумленному Мухтарову.

— Плохо, Гафар… Э… Эхтембей. Врагу не пожелаю. Разорили большевики, всю душу вытрясли. — Карахан заметно постарел, утратил лоск, холеные подкрашенные усики нелепо торчали над запавшим стариковским ртом. Он грустно усмехнулся. — Приходится на базар самому ходить, чтобы сберечь копейку. А ваша звезда, говорят, в зените. Аллах в помощь. Прошу ко мне на стакан чаю. Нам есть что вспомнить, дорогой.

Бывший телохранитель согласился, хотя и без особого энтузиазма. Отказывать Мухтарову было неудобно, в свое время «хозяин» сделал для него немало.

За высокими каменными стенами жила семья Карахана — три жены и трое детей. Старшей жене не было и сорока, а морщины уже избороздили ее лицо. Она и была матерью всех детей, две младших жены — двадцати и шестнадцати лет — были еще сами похожи на детей. С ними на даче жил только старый садовник.

Прихлебывая душистый чай, Эхтембей рассказал, что его, офицера турецкой армии, прикомандировали к горскому кавалерийскому полку и прислали сюда, на помощь братьям. Что касается сураханского промысла, то не стоит беспокоиться. Скоро все встанет на свои места.

Слушая, Карахан до того растрогался, что нарушил вековой обычай: позвал жен и велел им поклониться гостю, поблагодарить его за визит.

— Ты, Тарлан, — обратился он к старшей жене, — помнишь господина и ты, Джейран, тоже. Вот Зейнаб, — он кивнул на младшую, которая не смела поднять головы при хозяине, — его не знает… Можешь открыть лицо и взглянуть на него. Он явился посланцем самого аллаха и наверно вернет в наш дом благополучие и счастье. Ну? Открой же лицо!

Чопур-Гафар успел заметить лишь испуганные, недоверчивые глаза девочки. Жены исчезли так же быстро, как появились.

Гость не стал засиживаться. Тепло попрощался с хозяином, намекнул, что умеет помнить добро, при случае отблагодарит… Через несколько дней он уже командовал отрядом в семьдесят вооруженных головорезов. Первым подвигом Чопур-Гафара был внезапный налет на беюкшорский лагерь турецких военнопленных. Перебив стражу, он увел солдат и офицеров в Мардакяны. Здесь их быстро вооружили, посадили на коней. С наступлением сумерек эскадрон конницы двинулся на Сураханы.

Налет на мирный поселок, охраняемый небольшим отрядом Красной Гвардии и милицией, был внезапным и жестоким. Чопур-Гафар мстил сураханцам за прошлое — за презрение, за обидную кличку, за все. Пылали дома, рыдали женщины и дети, гибли люди. Захватив активистов и партийцев, Чопур расстрелял их собственноручно. Вихрем носился он в отблесках пламени, взбадривая дикими криками свой эскадрон. Они «освобождали» народ от большевиков и иноверцев…

К полуночи в разных местах поселка темнели пепелища. Люди, лишенные всего, искали спасения в мечети, в храме огнепоклонников, в караван-сарае, у соседей. Но и там настигали их сабли «освободителей».

Покончив с Сураханами, Гафар двинулся на Сабунчи. Небо было беззвездным. Сыпал теплый весенний дождь, но земля оставалась сухой, она жадно впитывала влагу. Эхтембей был уверен, что завеса дождя скроет его подход к центру нефтяной промышленности. План турецкого офицера был прост: захватить Сабунчи, Балаханы, Забрат и Раманы, оторвав от Баку промысла. И затем двинуться на город.

Это было наивно. Неожиданным могло быть лишь первое нападение — на Сураханы. Уже через несколько часов штаб Красной Гвардии поднял по тревоге красногвардейцев, рабочих и ополченцев. Под руководством Мамеда Мамедъярова, Буниата Сардарова, Баба Али Алиева создавались местные отряды самообороны. Им было поручено перехватить и задержать Эхтембея.

* * *

С тех пор, как Хумар приехала в Балаханы, прошло немного дней. Но ей казалось, что прошла вечность. В городе остался человек, к которому она тянулась всем сердцем. Дед заставил ее снова надеть чадру, строго-настрого запретил высовывать нос из женской половины.

Дед по натуре был крут и мирился только с одним — с книгами. Работа на промысле научила его понимать, что книги нужны. Вечером он любил послушать, как читает внучка; пощелкивая четками, с удовольствием следил, как бегает по страницам ее маленький пальчик. Многих слов она не понимала, некоторые даже не могла прочесть. Но дед считал ее чуть ли не моллой.

Вечером дед куда-то ушел. Сказал перед уходом: сиди смирно, чужие люди рыщут по улицам, того и гляди сотворят подлость, шакалы. Бабушка уснула рано. Хумар долго ворочалась на жестком тюфячке, прислушиваясь к ночным шорохам.

Она думала о дедушке, об отце, оставшемся в городе, и, конечно, о командире, который мчал ее на коне сквозь выстрелы. В его сильных руках Хумар совсем не чувствовала страха, потому что пули отскакивали от него, а под ее щекой гулко стучало его бесстрашное сердце… Выстрелы все громче, все ближе. Хумар проснулась. Стреляли где-то рядом. Она вскочила с постели, прильнула к окну — ничего. Только холодное мерцание звезд, проглянувших сквозь гущу туч.

А стрельба все усиливалась. Грохнуло, пламя взрыва высветило убогую посуду на полках. Хумар стало страшно. Она подбежала к бабушке, прижалась к ней всем телом.

— Бисмиллах[19], — сонно бормотала спящая. — Кто это? Кто?

Откинула тяжелое одеяло, не открывая глаз, свесила с тюфяка сухонькие ноги, привычно щупая шлепанцы.