Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

— Ай, аллах, — бабушка сразу проснулась, ощупью отыскала керосиновую лампу. Тускло засветился огонек.

— Что же это делается? — Бабушка прошлепала на веранду, спустилась во двор, где рвался с цепи Шайтан. Собака радостно взвизгнула.

На веранде застучали сапоги. Хумар сразу узнала шаги деда, его сухое покашливание. Бабка вдруг запричитала, заохала:

— Чтоб им тошно было, чтоб они сгорели в святом пламени…

Дед ввалился в комнату, держа на весу перехваченную тряпкой руку. Взглянул на спящих внуков, не обращая внимания на плач жены, ушел в конец веранды, где для него была приготовлена постель. Отдышавшись, беззлобно прикрикнул на бабку:

— Замолчи ты, старая! Что толку от воплей? Иди спать.

Дед вытащил из-под чохи и поставил в угол берданку, с помощью внучки прилег на матрац. Хумар стянула с него грязные сапоги.

— Дай-ка попить.

Он пил долго, хмуро посматривая на внучку. В жидкой клочковатой бороде блестели капли дождя, на скуле темнела свежая ссадина.

— Кто это тебя? — шептала Хумар, подкатывая одеяло под жилистые, желтые ступни старика.

— Иди и ты спать, внучка. Ночью сказки не рассказывают. Скоро петухи запоют. Иди.

— А ты не сказку, ты правду рассказывай. — По тому, как беспокойно ворочался дед, Хумар поняла: больше всего ему хочется сейчас поговорить. Она тихонько погладила забинтованную руку.

— Ладно. Слушай. Пошли мы сначала к промыслу Асадуллаева. Люди предупредили, что кто-то хочет поджечь нефть. Сначала не поверили, а потом… Застукали на месте трех негодяев. Баба Али здорово сказал.

— Кто, дедушка?

— Баба Али, «алтыбармаг», у него на одной руке шесть пальцев. Отчаянный человек. Говорит, что эти люди, ши-пи-оны.

Хумар рассмеялась.

— Ох, дедушка, надо говорить не ши-пи-оны, а шпионы.

— Ишь ты, грамотная. Как ни называй, все равно. Привели их в контору. Смотрим, один старый знакомый — бывший городовой. А двое, шайтан бы их побрал, чужие. И языка толком не знают. Не успели с ними разобраться, пришел приказ наладить оборону. Ну и началось… Ты же слышала, чего еще надо.

— Слышала, да не видела.

— Слава аллаху, что не видела. Чопур-Гафар из джеендема[21] пришел со своей бандой. Человек пятьсот. Да и нас тоже немало. Поднялись все. И так встретили, что жарко стало. Мы стреляли, в нас стреляли. В меня, как видишь, попали.

— А что с рукой, дедушка?

— Э-э, чепуха. Царапнуло немного. Зато «алтыбармаг» молодец. Я сам видел, как он из нагана стрелял. Пуля оторвала Чопур-Гафару ухо. Как буйвол заревел и бросился бежать. И эти его — за ним. Мамедъяров-командир сказал, что вовсе он не Гафар, а турок. Забыл имя.

Дед еще что-то говорил, но Хумар уже слушала вполуха, ее мысли были в городе, где родители, Исламбек.

— В другое время Гафар сделал бы все, что хотел. А сейчас рабочий не тот, может за себя постоять. Если б не голод, совсем хорошо было бы… Ладно, иди спать, внучка. Посмотрим, что будет дальше.

* * *

С тяжелым чувством подъехал Исламбек к зданию Временного революционного комитета. Сколько товарищей погибло. Габиб, последний, совсем мальчишка. Веселый, пел хорошо. Девушку сватать собрался. И вот, не допел. Смерть каждого, как удар в спину. Боль, которая никогда не пройдет.

У парадного подъезда увидел ребят, патрулировавших в другом конце города. У Давида Подольского был забинтован лоб. Исламбек спешился и подошел к нему.

— Что с тобой, брат?

— Беда, командир, — Давид понуро опустил голову. — У Волчьих ворот напоролись на засаду. Не менее батальона. Едва ноги унесли. Девять бойцов оставили. Даже похоронить не могли.

Исламбек оглядел пасмурные лица бойцов.

— И нам досталось, десять человек потеряли. Ах собаки! Страшное дело религия. Но головы не вешать, держаться.

Давид Подольский тихо шепнул:

— Командир, вас ищет Саак. Велел зайти, как только появитесь.

— Что-нибудь случилось?

Подольский пожал плечами.

Тер-Габриэляна он нашел в кабинете председателя ВРК Сухарцева. Увидев его, Саак прервал разговор, быстро подошел. Говорил он каким-то непривычно мягким голосом.

— С ног сбились, ищем тебя повсюду. Где пропадал?

— Не спрашивайте, комиссар, — Исламбек тяжело опустился на стул. — Попали в засаду на Верхне-Татарской, у мельницы Даглы Мирзы. Ребят потеряли. — Он помолчал, вытащил пачку папирос, закурил. — Думаю, откуда силы у людей берутся. Сутки с коней не слезали.

Сухарцев незаметно кивнул Тер-Габриэляну.

Саак взъерошил седеющий ежик, придвинул стул поближе.

— Не знаю, дорогой, как сказать тебе… Не умею я такое говорить друзьям.

Исламбек напрягся, выпрямил плечи, не сводя с комиссара глаз.

— Что случилось? Да, не смотрите вы на меня так. Черт знает, что в голову лезет. Прямо как в почетном карауле надо мной вздыхаете.

— Исламбек, твой брат… — Саак прошелся вокруг стола, держа руки глубоко в карманах куртки.

— Что брат?

— Час назад он с шайкой бандитов совершил налет на тагиевскую, перебил стражу и освободил арестованных. В том числе и твоего Али Асадуллаева… Это не все, дорогой. Выстрелом из маузера он тяжело ранил Эмилию Викторовну.

Исламбек вскочил, вцепился в край стола. Саак никогда не видел, чтобы так белели пальцы.

— Эмилия… О, черт. Не уберег.

Саак опустил руку на плечо.

— Она еще жива. Ислам. В Черногородской больнице. Там доктор Нариманов. Он сделает все, что возможно. Ты поезжай.

Слова Саака доходили до Исламбека как сквозь вату. Он долго стоял, потом вдруг бросился к двери, чуть не сбив с ног входившего Авакяна. Тот возмутился.

— Оставь, Багдасар, — сказал Тер-Габриэлян. — Теймурбек застрелил его жену.

Во дворе уже знали о том, что произошло. Тяжело молчал Аслан. Неделю назад она уговаривала его жениться, смеялась, обещала найти невесту. Исламбек прошел сквозь строй — все расступились — вскочил в седло. Аслан последовал за ним.

Два всадника промчались по Молоканской, свернули к Черногородскому мосту. Исламбек все пришпоривал коня.

«Может быть Эмилии уже нет. Но Саак сказал, что она жива. Только бы услышать ее голос. Сказать ей: родная, самая родная. Боже! Только бы она выжила. Говорят, Нариманов творит чудеса. Сотвори чудо, доктор. Сотвори!»

Они влетели во двор больницы. Бросили коней, отмахиваясь от белых халатов, взбежали на второй этаж. Освещенная изнутри стеклянная дверь операционной была заперта. У Исламбека подкосились ноги. Значит, все. Эмилии нет. Он прислонился к прохладному стеклу двери. Аслан приник ухом к дверной скважине.

— Разговаривают, звенит посуда. Клянусь, не все еще потеряно. Сам Нариманов делает. — Исламбек молчал. — Постой. Кто-то идет. Наверно, врач… — Аслан выпрямился.

Дверь распахнулась. На пороге появился хирург, руки нервно комкали марлевую маску, болтавшуюся поверх воротника. На белоснежном халате алело пятно. За ним вышел Нариманов. Исламбек отступил, зажмурился, ослепленный, раздавленный