Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

дворца, – все те же резные столы и скамейки, ковры на полу, украшения на стенах, – хотя она во всех отношениях была проще, чем те залы, что находились этажом ниже. В одном углу стояло низкое кресло, покрытое ковром, похожим на ковры, застилавшие пол, только несколько тоньше, и в кресле сидела женщина.

Когда взгляд Берты Кирхер остановился на обитательнице комнаты, девушка негромко вскрикнула от изумления, потому что мгновенно узнала человека, принадлежавшего к ее расе, а не к той, какую она наблюдала в городских стенах. На нее смотрела пожилая женщина с поблекшими голубыми глазами, глубоко посаженными на морщинистом и беззубом лице. Зато эти глаза принадлежали существу со здравым умом, а морщинистое лицо было лицом европейской женщины.

При виде девушки пожилая женщина поднялась и выступила вперед, шаги ее были такими слабыми и шаткими, что ей пришлось опереться на длинный посох, за который она хваталась обеими руками. Один из стражников сказал ей несколько слов, после чего мужчины развернулись и вышли из покоев. Девушка так и осталась стоять у двери, молча дожидаясь того, что уготовано ей дальше.

Пожилая женщина прошла через комнату и остановилась перед ней, устремив подслеповатые и слезящиеся глаза на юное лицо новоприбывшей. Затем она оглядела ее с головы до пят, и снова ее старческие глаза принялись изучать лицо девушки. Берта Кирхер, со своей стороны, с неменьшим интересом всматривалась в невысокую хрупкую старушку. Та первой нарушила молчание. Тонким, надтреснутым голосом она заговорила, с сомнением, запинаясь, словно используя непривычные слова и говоря на чужом языке.

– Так ты из внешнего мира? – спросила она по-английски. – Господи, сделай так, чтобы она говорила и понимала этот язык!

– Английский? – воскликнула девушка. – Да, конечно, я говорю по-английски.

– Слава богу! – едва не закричала маленькая старушка. – Я даже не знала, смогу ли сама говорить так, чтобы меня понимали. Уже шестьдесят лет я разговариваю только на их проклятой тарабарщине. Шестьдесят лет я не слышала ни слова родной речи. Несчастная! Несчастная! – пробормотала она. – Какая злая судьба привела тебя к ним?

– Так вы англичанка? – уточнила Берта Кирхер. – Верно ли я поняла, что вы англичанка и провели здесь шестьдесят лет?

Старушка утвердительно кивнула.

– Уже шестьдесят лет я не выходила за пределы этого дворца. Идем, – сказала она, указывая тощей рукой, – я очень стара и не могу долго стоять. Пойдем-ка, присядем в кресло.

Девушка приняла протянутую руку и помогла престарелой леди вернуться на другую сторону комнаты, где та усадила девушку в кресло и присела рядом с ней.

– Бедное дитя! Бедное дитя! – простонала старушка. – Куда лучше было бы умереть, чем позволить им привести себя сюда. Я могла бы убить себя еще в самом начале, однако всегда оставалась надежда, что кто-нибудь придет, кто-нибудь заберет меня отсюда, только никто так и не пришел. Расскажи, как они захватили тебя.

Девушка очень кратко пересказала основные события, в результате которых она угодила в плен к обитателям этого города.

– Значит, вместе с тобой в городе мужчина? – уточнила старушка.

– Да, – подтвердила девушка, – только я не знаю, где он и что они намереваются с ним сделать. На самом деле я понятия не имею, что они намереваются сделать со мной.

– Тут уж никогда не угадаешь, – посетовала старушка. – Они и сами не знают, что намереваются сделать в следующую минуту, однако, мне кажется, в одном ты можешь быть уверена, бедняжка: своего друга ты больше никогда не увидишь.

– Но они же вас не убили, – напомнила ей девушка, – и вы их пленница, как вы сказали, вот уже шестьдесят лет.

– Верно, – ответила ее новая знакомая, – меня они не убили, и тебя они не убьют, хотя, видит бог, ты поживешь немного в этом жутком месте и сама будешь умолять их убить тебя.

– Кто они такие? – спросила Берта Кирхер. – Что за люди? Они не похожи ни на кого, знакомого мне. И еще расскажите, как вы попали сюда.

– Это было давным-давно, – начала старушка, раскачиваясь назад и вперед в кресле. – Очень давно. О, как же давно это было! Мне тогда было всего двадцать. Подумай об этом, дитя! Взгляни на меня. У меня нет зеркала, я вижу свое отражение, только принимая ванну, и я не могу оценить, как выгляжу сейчас, потому что глаза подводят меня, но под пальцами я ощущаю старое и морщинистое лицо и запавшие глаза, а эти дряблые губы скрывают беззубые десны. Я старая, сгорбленная и страшная, но тогда я была молода и, как говорили, красива. А, что там, к чему лицемерить! Я была красива. Зеркало говорило мне об этом.

Отец мой служил в миссии в центральной части континента, и однажды на нас напала банда арабов, охотившихся за рабами. Они схватили мужчин и женщин из маленькой деревушки, где трудился мой отец, и они схватили меня. Они плохо знали ту часть страны, и потому им пришлось полагаться на захваченных в нашей деревне мужчин в качестве проводников. Они говорили мне, что никогда прежде не забирались так далеко на юг, а еще они слышали, что на западе лежат земли, богатые слоновой костью и рабами. Они хотели отправиться туда, а уж оттуда ехать вместе с нами на север, где меня должны были продать в гарем какого-то чернокожего султана.

Они часто обсуждали, какую цену выручат за меня, и, чтобы цена не снизилась, они ревностно оберегали меня друг от друга, и потому путешествие оказалось для меня легким, насколько это было возможно. По их приказу мне отдавали лучшие куски, и никто не смел меня обидеть.

Однако уже скоро, когда мы достигли границ той местности, с которой были знакомы мужчины из нашей деревни, и вошли на территорию засушливой пустыни, арабы поняли наконец, что мы заблудились. Однако они все равно шли дальше, все время стремясь на запад, пересекая страшные ущелья и шагая по выжженной земле под нещадно палившим солнцем. Несчастные рабы, которых они захватили, разумеется, вынуждены были тащить все лагерное имущество и трофеи, и под такой тяжкой ношей, полуголодные и без воды, они уже скоро начали мереть как мухи.

Мы провели в пустыне не так много дней, а арабам уже пришлось убивать лошадей, чтобы поесть. Когда же мы добрались до первого ущелья, через которое никак невозможно было переправить животных, забили всех оставшихся, нагрузив мясо на несчастных, едва стоявших на ногах чернокожих, которые еще были живы.

Так мы шли еще два дня, в живых осталось всего несколько чернокожих, и арабы сами начали страдать от голода, жажды и невыносимого пекла пустыни. Весь наш путь, проделанный нами от изобильных краев, отмечали стервятники, кружившие над телами наших мертвецов, которые в последний раз опускались на засушливую почву в лишенной дорог пустыни. Слоновую кость, бивень за бивнем, приходилось