Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Да уж, судя по выстрелу, упокоившему Ноймана, стрелок он был хороший. Взглядом я остановил Алексея, уже изготовившегося для броска. В один прыжок не дотянется, а второго просто не будет.

– Не сходите с ума, Соколов, – сказал я, стараясь говорить медленно и размеренно. – Даже если вы нас всех тут перестреляете, отсюда вам не уйти. Сдавайтесь! И если будете сотрудничать со следствием, трибунал это учтёт…

– Заткнись! – зарычал дознаватель. – Перестреляю всех, а там будет видно. Может, я с ума сошёл… А начну с тебя, Рязанцев! Откуда ты только на мою голову взялся, сволочь! Я тут годами сеть налаживал, а ты за считаные недели всё развалил, всё сорвал!.. – Он метнул лютый взгляд в Подшибякина. – Вторым будешь ты, боров проклятый! Всё с тебя началось! Да если б тогда меня назначили… А на закуску щенка уложу! Пошли вон! – рявкнул застывшим городовым. – Не путайтесь под ногами, а то…

Не договорил.

Горшочек с геранью, метко брошенный Подшибякиным, угодил точно в голову. Ошеломлённый дознаватель уронил руки. При этом машинально спустил курок, и пистолет, выпустив пулю в пол, выпал из ослабевшей ладони. С невнятным возгласом Соколов покачнулся. Закатил глаза. Свалился мешком. Волосы, усыпанные землёй из горшочка, обагрились кровью – не иначе, рассекло кожу. Герань, выпав их разбитой посудины прямо на голову, живописно свесила на безжизненное лицо резидента зелёные листочки вперемешку с красными цветками.

Я глубоко выдохнул и, глядя на распростёртое тело, некстати подумал, что теперь-то командировка в Царицын уж точно подошла к концу.

– Врача, живо! – скомандовал Подшибякин городовым.

Сбивая друг друга с ног, те выбежали из кабинета.

Присев на корточки, Алексей обыскал беспамятного Соколова и надел наручники. Проверил пульс, прислушался.

– Дышит, гад, – сообщил удовлетворённо.

– А что ему сделается? – проворчал Подшибякин, доставая папиросу. Пальцы его слегка вздрагивали. – Гады – они живучие. От силы контузия средней тяжести. – Прикурив, он жадно затянулся. – Нет, ну это как? Что ж за человек такой? Как я не заметил?.. Сколько лет уже прошло, а он всё помнит! Молчал, злобу копил…

Я крепко сжал руку чудесного полицмейстера.

– Нет слов, Николай Трифонович! У вас большой талант к метанию предметов. Вы нас всех просто спасли!

– Чем могу… – Кряхтя, он наклонился и поднял бедное растение. – Герань-то я пересажу, а горшочек жалко. Он у меня от супруги Анастасии Андревны остался. – Достав платок, Подшибякин неловко вытер глаза. – Всю жизнь покойница меня жалела да берегла. И теперь, выходит, с того света спасла. Косвенно, само собой, а всё ж таки…

2

Спустя пять дней я сидел в кабинете у Монкевица и докладывал обстоятельства царицынского расследования.

Нерадостной выдалась та встреча. Хотя вроде бы грустить мне было не о чем. Главное – в ситуации с Ворониным мои действия были сочтены правомерными. Не передать, какой камень с души свалился, когда Монкевиц сообщил об этом. Кроме того, за успешное расследование убийства майора Данилова, раскрытие немецкой шпионской сети и спасение Нобелевского городка мы с Алексеем были представлены к наградам и очередным званиям.

Казалось бы, всё хорошо. Но – нерадостно. Чему радоваться, если в день разоблачения Соколова Германия объявила России войну? По улицам Санкт-Петербурга под бравурные звуки оркестров замаршировали полки, провожаемые восторженными криками публики. Газеты трубили, что Антанта за несколько недель разделает Германию и Австро-Венгрию под орех. Императрица Александра Фёдоровна взяла под личный патронаж лазареты для раненых и увечных воинов. В церквях служили торжественные молебны за победу русского оружия.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

После этих строк я своё отношение к Николаю Гумилёву изменил к худшему. Как мог прекрасный поэт (профессиональный военный, кстати) написать такую пафосную чушь?..

Лично я дело войны величавым и уж тем более светлым не считал. Считал я его страшным, тяжким, горестным. Любой солдатский подвиг оплачен кровью, и век бы такому подвигу не бывать. Отец-офицер, прошедший Русско-турецкую, на этот счёт рассказывал многое. А теперь… Император Николай пренебрёг заветом великого родителя Александра Третьего, сказавшего, что все Балканы не стоят жизни одного русского солдата. Вечно Россия за кого-то воюет и вечно кровью умывается. Та же Русско-турецкая, начатая ради освобождения братьев-болгар, стоила России невозместимых жертв и разорительных расходов. А братья-болгары в лице своих правителей отплатили чёрной неблагодарностью!

Впрочем, это уже политика. А наш разговор с генералом касался исключительно царицынских событий.

– По вашим сообщениям и рапорту общее представление о ситуации у меня сложилось, Виктор Петрович, – произнёс Монкевиц, помешивая ложечкой чай. – Однако хотелось бы уточнить разные детали, в том числе второстепенные. В нашем деле, как известно, мелочей нет. Согласны?

– Безусловно, Николай Августович.

Проблема с этими рапортами! Пыхтишь, сочиняешь, а в итоге получается голая схема: выяснил, принял меры, задержал, установил, были получены признательные показания… Внешняя сторона дела. Так сказать, обложка. А вот размышления, догадки, психологические наблюдения – то есть закулисье любого расследования – в казённые строки документа не укладываются. Жаль, конечно. В них не только самые интересное, но и порой самое важное. Поэтому внимание генерала к скрытой стороне событий было вполне объяснимо.

– Начнём с фигуры Соколова, – сказал Монкевиц. – Она в высшей степени любопытна. Каким образом почтенный юрист, следователь, уважаемый в городе человек оказался резидентом немецкой разведки?

– Я бы сказал – превратился, трансформировался… Началось с того, что два года назад вместо Соколова начальником городского управления полиции назначили его коллегу Подшибякина. Для следователя это был жестокий удар. Подшибякина он считал недалёким служакой, назначение счёл вопиющей несправедливостью, однако до поры до времени спрятал гнев и возмущение глубоко в душе. Там же лелеял злобу и желание отомстить.

– Кому, Подшибякину?

– Ему в последнюю очередь. Ненависть Соколова была обращена главным образом против высших инстанций. Одни Подшибякина выдвинули, другие назначение согласовали. Отсюда рукой подать до ненависти к России вообще, где не умеют ценить талантливых людей и где они вынуждены прозябать. В итоге умный человек, опытный юрист и проницательный следователь Соколов оказался у разбитого корыта. Так он считал. Как многие выходцы из небогатых семей, он был весьма честолюбив и мечтал возвыситься. И если не вышло на профессиональном поприще, то, может быть, получится на другом?

– Интересно, – оценил Монкевиц. Глотнул чай. Прищурился. – Но от неудачной карьеры до шпионажа пока далеко.

– Вот тут свою лепту, сам того не зная, внёс Подшибякин.

– Каким же образом?

– Он прекрасно относился к Соколову, ценил и по возможности поощрял, – пояснил я. –