Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Поэтому, когда из министерства пришёл вызов на двухмесячные курсы усовершенствования, Подшибякин отправил в столицу именно Соколова. Думал: старый товарищ и коллега кроме учёбы отдохнёт, развеется. И Соколов развеялся… в высшей степени своеобразно.

– А именно?

– Два месяца в столице – срок немалый. Было время трезво обдумать жизнь и служебную ситуацию. Семьи нет, на службе тоска, перспектив ноль… Оставалось тянуть лямку, потом выйти на скудную пенсию, а там и до погоста недолго. Осознав это, Соколов ужаснулся. Возникло и с каждым днём росло желание круто изменить жизнь и вместе с тем утолить ненависть, точившую изнутри. Это самое желание привело в германское посольство…

– Стоп! – сказал Монкевиц, энергично поднимая руку. – Уже теплее. Но почему в германское, а не в английское или, допустим, во французское?

Я достал портсигар и с разрешения генерала закурил.

– Тут как раз всё просто, Николай Августович. Мать Соколова происходила из поволжских немцев. Само по себе это ни о чём не говорит, – поспешил я добавить, памятуя, что Монкевиц и сам выходец из немцев, только курляндских. – Однако язык и почтение к родине предков Соколов усвоил с детства. И теперь выбор для него был очевиден. К тому же, как человек умный и образованный, он прекрасно понимал, что в предстоящей общеевропейской войне, а всё шло именно к ней, главным противником России почти наверняка будет именно Германия. Так или иначе, в посольстве он добился встречи с военно-морским атташе и выразил желание работать на немецкую разведку.

Монкевиц откинулся в кресле и одарил меня испытывающим взглядом.

– Слушаю вас и словно роман читаю, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Признайтесь, многое вы… не хочу сказать выдумали… домыслили, что ли?

– Скорее реконструировал, – возразил я. – Читал я, что французский учёный Кювье по одной косточке восстановил скелет целого динозавра. Я опираюсь на известные факты, Николай Августович. Что-то рассказал Подшибякин, многое сообщил покойный Нойман. Есть показания Воронина. А что-то подсказывает логика.

– Продолжайте.

– Несколько недель, пока Соколов был на столичной учёбе, в германском посольстве его изучали, работали с ним. Заключение оказалось положительным. Мотив обращения Соколова сочли убедительным. Думаю, в полной мере оценили болезненное самолюбие, глубину обиды и ненависть к России, где в своём деле он оказался на десятых ролях. Отметили несомненный ум, решительность, наконец, многолетнюю работу в полиции. А это, как ни крути – служба специальная, силовая. Можно сказать, сама по себе хорошее прикрытие. Словом, в Царицын после курсов Соколов вернулся уже в статусе немецкого агента.

– Очень хорошо. Чем же он занялся в этом статусе?

– На первых порах задания наверняка были относительно несложными. Например, дать оценку промышленно-экономическим возможностям и ресурсам Царицынского уезда, а также Саратовской губернии в целом. Параллельно поручили присматриваться к окружающим с точки зрения возможности вербовки и создания сети агентов. Потом, конечно, задания усложнились – с учётом приближающейся войны. И вот наконец поступила команда: разработать план крупной диверсии, способной дезорганизовать действия русской армии в случае начала военных действий.

– Это в уездном-то Царицыне? – усомнился Монкевиц.

– Уездный Царицын, Николай Августович, давно уже называют «русским Чикаго». Это крупнейший торгово-транспортный узел, это быстро растущая масштабная промышленность. Было о чём подумать. И Соколов придумал!

– Вы имеете в виду взрыв Нобелевского городка?

– Точно так. Были и другие интересные объекты. Например, завод ДЮМО, снабжающий сталью оборонные предприятия России. Если помните, его-то я и счёл целью намеченной диверсии. Но коренной житель Царицына Соколов, в отличие от меня, местную ситуацию представлял неизмеримо лучше. Поэтому его выбор пал на городок, – по сути, крупнейшее нефтяное предприятие. Замысел Соколова одобрили, и он приступил к разработке плана.

– Довольно изобретательного, надо признать…

– Воистину. Соколов человек умный, опытный, с хорошо развитым воображением. Он придумал отличную схему с Краузе, с Вебером, с Ворониным…

Монкевиц поднялся и зашагал по кабинету. Я тоже встал – засиделись за разговором, надо было размять ноги.

– Ну, с Краузе и Вебером всё более-менее понятно, – произнёс генерал, открывая окно (накурили мы изрядно). – Они-то коренные жители Сарепты, их просто требовалось завербовать и вставить в схему. Деньги, шантаж, испуг – инструменты для шантажа стандартные. Но Воронин-то? Насколько я понял из вашего рапорта, это фигура неординарная. Расскажите поподробнее.

– С виду не скажешь, но Воронин – профессиональный революционер, эсер-боевик. За покушение на курского губернатора был арестован и осуждён, отправлен на каторгу. К месту отбытия наказания, однако, не прибыл – однопартийцы помогли совершить побег с этапа. Несколько месяцев мотался по России, заметая следы. Наконец осел в Царицыне.

– Почему именно там?

– Здесь был надёжный человек – один из влиятельных жителей города, гласный городской думы, сторонник эсеров. Естественно, встал вопрос о легализации, о трудоустройстве. Покровитель Воронина, хорошо знавший управляющего Нобелевского городка Пояркова, замолвил словечко, и тот согласился принять Воронина. Была вакансия на место начальника столовой, требовался толковый расторопный работник. Ну, с головой и энергией у Воронина всё было в порядке. Словом, прижился и в короткое время заработал авторитет. Это, Николай Августович, предыстория.

– А сама история, как я понимаю, уже связана с Соколовым?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Воронин, как беглый эсер, был объявлен в общероссийский розыск. Соответствующую ориентировку получило и Царицынское управление полиции. Как-то Соколов был в Нобелевском городке по поводу случившейся там кражи и, обедая в столовой, увидел Воронина. Вспомнил ориентировку, фотографию и приметы эсера. Потихоньку наведя справки, выяснил, что Воронин прибыл в Царицын относительно недавно и устроился в городок по протекции лица, подозреваемого в связях с эсерами. В общем, всё совпадало. И Соколов понял, что Воронин – это подарок судьбы, недостающее звено в его плане уничтожения предприятия.

– Вербовку, естественно, осуществил лично?

– Разумеется. Шантажировал возможным разоблачением. Однако я не уверен, что в этом случае говорить о вербовке уместно. Угроза разоблачения, конечно, мотив серьёзный. Но Воронин – революционер, враг самодержавия. Полагаю, что работать с Соколовым он согласился прежде всего по идейным соображениям, желая нанести ущерб России в предстоящей войне. Небось, ещё и порадовался, мерзавец! – Я хмыкнул. – Деньги, впрочем, тоже брал.

Монкевиц хмыкнул в свою очередь:

– Кто бы сомневался!..

– Ну а дальше Воронин постепенно организовал внутреннюю сеть агентов из работников предприятия. Случалось, что намеченный человек соучаствовать отказывался. Тогда его по соображениям безопасности просто убирали. Делал это и сам Воронин, как опытный боевик, и Соколов через своих людей. Поярков в разговоре вспомнил, что за последние месяцы работников десять – двенадцать либо неожиданно погибли, либо пропали бесследно.

Разговор наш прервала вдруг трель телефонного звонка. Голос подал аппарат белого цвета. Насколько я знал, это был телефон прямой связи с военным министром. Подобравшись и