Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

– Что – вы, Юлия Васильевна?

Она не ответила. Повисло молчание. Её тёплая бархатная рука по-прежнему лежала в моей. Блестящие от слёз глаза смотрели на меня с непонятным выражением.

– Мне очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне, Юлия Васильевна, – сказал я наконец. – Но, право же, не сто́ит! В конце концов, беду предотвратили, всё уже позади, а я, как видите, жив-здоров.

– Есть Бог на свете! – произнесла она, крестясь. – Если бы с вами что-то случилось, я бы не успела сказать, что люблю вас! – Вздохнула глубоко и прерывисто. – Да, люблю! И влюбилась, как гимназистка, с первого взгляда, ещё в ресторане, когда вы заступились за братьев!

Ударь меня в этот миг молния, она бы не смогла поразить сильнее, чем её слова. Боже мой! Я, сильный человек, офицер, прошедший огонь и воду, сейчас растерялся, как ребёнок. Да и любой мужчина растерялся бы, окажись на моём месте…

– Я знаю, знаю! – говорила она лихорадочно. – Женщина не должна признаваться мужчине первой! Но что же делать? Вы женаты. И вы завтра уедете из Царицына. И я никогда вас больше не увижу. И я останусь беременна своей любовью до конца жизни. Неужели я не имею права хотя бы высказать её?

– Юлия Васильевна!.. – пробормотал я пересохшим ртом.

– Молчите! Вот… И можете считать меня распущенной… Нет, не можете! Я два раза чуть не вышла замуж, я дважды полувдова! Неужели я не заслуживаю, чтобы мне подарили хотя бы пять минут счастья?

И посмотрела с вызовом. Было в этом вызове что-то дерзкое и вместе с тем умоляющее. Но разве надо было меня умолять?

…Если я когда-нибудь выйду в отставку и стану романистом, то обязательно напишу про этот вечер и эту ночь.

Я напишу, как мы, не помня себя, кинулись друг к другу.

Как спальня Юлии стала свидетельницей наших объятий.

Как прекрасна была Юлия и какое счастье было обладать ею.

Как рано утром она прощально открыла дверь чёрного хода из особняка, но мы всё никак не могли оторваться друг от друга, и я гладил заплаканное лицо, а она между поцелуями твердила, что отмолит мой грех перед женой.

Как я шёл по ещё спящему городу, и радость в душе мешалась с тоской, и за плечами летел милый призрак, провожая меня в гостиницу, а следом на вокзал, а потом домой в Санкт-Петербург…

Эпилог

Сентябрь 1925 года, Париж

1

Эти двое пассажиров мне сразу не понравились.

Крепкие молодые люди лет двадцати пяти, одетые в короткие пиджачки, широкие брюки и цветастые шёлковые рубашки с пёстрыми галстуками, вели себя по-барски. Ввалившись в машину, они велели отвезти их на бульвар Клиши на Монмартре[22] («Остановишь у “Мулен Руж”[23], понял?») Кабину сразу наполнил густой запах перегара и свежевыпитого абсента[24]. Ну, ясно. Вчера гульнули, а сегодня с утра поправились.

Развалившись на заднем сидении и не обращая на меня внимания, пассажиры сходу затеяли разговор про какого-то Франсуа, который переспал с красоткой Мадлен, а теперь скрывается от ревнивого мужа. И правильно, что скрывается – рогоносец-то из бывших апашей[25], такому зарезать обидчика – раз плюнуть! Да и сами ребята, как я понял по разговору, занимались делами отнюдь не богоугодными.

На улицах Парижа от машин было не продохнуть. Столица! Аккуратно лавируя в густом автомобильном потоке, я вспоминал сегодняшний сон. Этот сон – один и тот же с небольшими вариациями – приходил ко мне часто, и всякий раз я просыпался с больной головой и тяжёлым сердцем. Снились мне Лиза и Ксюша, какими я запомнил их во время последней встречи в январе семнадцатого года.

Тогда я правдами и неправдами выгрыз из начальника штаба пятидневный отпуск и ринулся в Санкт-Петербург, точнее уже в Петроград. Родные мои!.. За долгие месяцы разлуки Ксюша подросла, Лиза осунулась. Жить в голодной, раздираемой революционными волнениями столице было трудно. Лиза перевезла к нам больную мать. Тесть умер за год до этого, а ещё раньше не стало моих родителей. Мама не пережила пришедшее на меня похоронное извещение. Вскоре выяснилось, что «похоронили» меня ошибочно, перепутав с однофамильцем, но маму уже было не вернуть. Вскоре вслед за ней ушёл и отец…

Я аккуратно подрулил к тротуару возле «Мулен Руж». Знаменитое кабаре, украшенное деревянной мельницей с красными крыльями, угнездилось в квартале «красных» же фонарей рядом с площадью Пигаль. Иногда вечером, если становилось уж совсем паскудно, я покидал свою крохотную обшарпанную квартиру, садился пить в одном из местных кафе, потом ближе к ночи снимал женщину и уходил с ней. А наутро становилось ещё паскуднее…

– Приехали, месье, – сказал я. – С вас пять франков.

Пассажиры загоготали. Не успел я сообразить, что такого смешного сказал, как они вышли из моего «рено» (при этом один похлопал меня по плечу) и неторопливо двинулись по тротуару. Ну, ясно…

Я вышел следом.

– Месье! – окликнул я. – Вы, может быть, не расслышали? С вас пять франков.

Молодчики остановились.

– Да пошёл ты! – сказал один, а второй добавил:

– Не нарывайся, папаша. Машина цела, тебя пальцем не тронули. Чего ещё надо?

При мысли, что есть на ком сорвать плохое настроение, я обрадовался по-чёрному. Обогнав парней, стал у них на дороге.

– Папаша таких шуток не любит, – процедил я сквозь зубы. – Платите, сыночки, а то выпорю!

Тот, кто повыше, молча ударил меня кулаком в лицо. Вот и славно. Уклонившись от удара, я ткнул его в горло плотно сжатыми пальцами правой ладони. Мало того, что больно, так ещё вдруг стало нечем дышать. Парень захрипел, хватаясь руками за горло. Чтобы не терять времени, я добавил коленом в пах и повернулся ко второму.

Этот был посерьёзнее. С боевым визгом он вырвал из кармана выкидной нож и двинулся на меня, слегка согнув ноги и перебрасывая клинок из руки в руку. Я только улыбнулся. Ну что ж, пороть так пороть… Не дожидаясь выпада, я врезал носком ботинка по неприятельской голени. Приём простой, но лютый. И безотказный, поскольку от удара по надкостнице боль дикая, парализующая. Парень выронил нож и захлебнулся криком. Почти жалеючи, я свалил его на тротуар, слегка рубанув ребром ладони по шее.

Теперь можно было рассчитаться. Первый пострадавший стоял на коленях и мучительно приходил в себя. Взяв за грудки,