Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Взяв из багажника тяжёлый саквояж (камни он, что ли, туда напихал?), я ступил на трап вслед за пассажиром. Под ногами плескалась мутная Сена – серая, как небо над головой. По ассоциации мучительно вспомнилась вдруг чистейшая Волга с бликами солнца в синих волнах, какой увидел её в Царицыне. Не забыть, не вернуть… Некстати выступили слёзы, и я на ходу вытер глаза свободной рукой.

– Туда, – сказал пассажир, открывая дверь в трюм и указывая вниз.

Спустившись по короткой крутой лестнице, я очутился в довольно просторном, неплохо меблированном помещении. Стол, стулья, диван, шкафчики – что ещё нужно для скромного комфорта? На полу даже лежал красно-коричневый ковёр. За переборкой справа, надо полагать, скрывалась маленькая кухня. Что не жить-то…

В глубине помещения возле иллюминатора спиной ко мне стоял человек в тёмно-сером костюме и, видимо, разглядывал водную поверхность. А может, видневшийся невдалеке остров Гранд-Жатт. Шедший сзади пассажир слегка подтолкнул в спину – проходи, мол.

– Куда поставить-то? – спросил я, кивая на саквояж.

– Куда хотите, – сказал человек возле иллюминатора.

Голос его показался знакомым. Что за чёрт?! А когда он повернулся, я выронил саквояж и почувствовал, что волосы стали дыбом, словно увидел привидение.

– Вы?! – только и смог я выдохнуть, делая шаг назад.

– Со свиданьицем, Виктор Петрович! – сказал человек приветливо.

Секундой позже, получив удар сзади по голове чем-то увесистым, я рухнул на ковёр. Пассажир, сволочь, приложил. Не везёт мне сегодня на пассажиров…

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Во всяком случае, достаточно, чтобы меня связали по рукам-ногам и посадили на диван, где я и очнулся.

– Вам уже лучше? – спросил человек, наклоняясь ко мне с широкой улыбкой.

Я невольно закрыл глаза. Внутри всё сжалось, а сердце напротив заколотилось, как сумасшедшее. Если бы не связанные руки, перекрестился бы напоследок.

Рядом во весь рот улыбалась моя смерть. А фамилия у неё была простая – Соколов.

2

Да, это был он.

В последний раз мы виделись одиннадцать лет назад. Конечно, бывший дознаватель Царицынского управления полиции с тех пор сильно изменился. Похудел, окончательно поседел, лицо испещрили морщины. Усы сбрил и от этого даже помолодел. Однако привычка задумчиво щурить глаза осталась. Вернее, один глаз. Второй был закрыт чёрной повязкой, придававшей облику Соколова нечто пиратское. И взгляд был всё такой же цепкий.

Я знал, что тогда, на суде, военный прокурор требовал приговорить его к смертной казни. Учли, однако, что немецкий резидент рассказал и выдал всё, что можно (в том числе такое, о чём мы по горячим следам и подумать не могли). Виселицу заменили бессрочной каторгой. Та же казнь, только медленная… В каком-то смысле передо мной, положив ногу на ногу, действительно сидел призрак. Смотрел со знакомой флегмой во взгляде.

– Всё же странная штука жизнь, – сказал он наконец со вздохом. – Столько лет мечтал встретить вас и заманить в укромное место, чтобы вы оказались полностью в моих руках. И всё сбылось. А радости нет. Скорее грустно…

Судя по зачину, Соколов был настроен пофилософствовать. А мне в этой ситуации спешить и вовсе было некуда.

– Отчего же грустно? – спросил я.

– Да ведь убить можно только единожды. А вас надо бы прикончить раз десять, не меньше. Задолжали вы мне, Рязанцев, ох, задолжали!

– Можно помучить, – деловито подсказал мой бывший пассажир, по-прежнему стоявший у входа.

– Можно, Франц, можно. Однако мы этого делать не будем. Мы же интеллигентные люди, живущие в культурной стране. И я вовсе не хочу марать ковёр и мебель кровью… – Соколов похлопал меня по колену. – Так и быть, умрёте без долгих мучений. Вот как Подшибякин.

Внутри что-то оборвалось.

– Что – Подшибякин? – спросил я хрипло.

– То и Подшибякин… За ним тоже был должок, и немалый, разве нет? Всадил я ему в голову две пули ещё в семнадцатом. Умер мигом и, надо полагать, сам не заметил как. Так что вы следующий. – Он закурил папиросу и вкусно затянулся. – Коньячку напоследок дёрнуть не желаете? Покурить опять же?

– Не желаю, – отрезал я. На самом деле желал и даже очень, но не из этих рук.

– Ну, как угодно… А мне налей, Франц, и себе тоже.

Франц быстро обслужил начальника. Глотнув, Соколов от удовольствия прикрыл единственный глаз. Пользуясь паузой, я попытался ослабить верёвки на руках и ногах, но тщетно – связан я был на совесть. Плохо дело!

– Собственно, говорить с вами не о чем, – сообщил Соколов, не выпуская из рук бокал. – Русский эмигрант-голодранец, он же таксист, мне неинтересен. От вас мне нужно лишь одно – ваша смерть. И я её вот-вот получу. Для приличия спрошу: последнее желание есть? Правда, развязать руки и дать револьвер не обещаю…

Франц хохотнул.

– Желание есть, – сказал я медленно. Умереть я давно уже не боялся, но и не торопился.

– Излагайте!

– Как вы здесь очутились? Почему не погибли на каторге? Каким образом нашли меня?

Соколов широко улыбнулся.

– Другими словами, хотите знать, что я делал между нашей последней встречей и сегодняшним днём?

– Именно.

– Вот ведь контрразведчик, – сказал Соколов чуть ли не добродушно. – Без пяти минут труп, а всё любопытство в одном месте играет. Расскажу, расскажу. Развёрнутого повествования не обещаю, но вкратце…

Поставил бокал на стол. Закурил.

– Что касается каторги, то да – мог бы и подохнуть, – заговорил он наконец. – Не люблю вспоминать тогдашнее время. Если и есть ад на земле, то это Нерчинская каторга. Забайкалье край суровый, и нравы там соответствующие. С нами, заключёнными, начальство не церемонилось. С утра до ночи работа на руднике, кормили мало и плохо, бараки холодные. К тому же я, как бессрочник, носил круглосуточно кандалы. – Соколов сжал зубы до желваков на скулах. – Заключённые между собой постоянно грызлись. Уголовники задирали политических, те отбивались, редкая ночь в бараках обходилась без драк с увечьями, а то и убийствами. Я был причислен к политическим, так что досталось и мне.

С этими словами Соколов резким движением сорвал чёрную повязку. Обнажилась уродливо зажившая пустая глазница. Меня передёрнуло от омерзения.

– Ударил уголовник, а фактически ваших рук дело, господин контрразведчик, – с прорвавшейся ненавистью произнёс бывший дознаватель, возвращая повязку на место. – По вашей милости два с половиной года трудился на благо Забайкальского края… Я, следователь от бога, человек с высшим юридическим образованием!

Я мог бы сказать, что не хрен было в шпионы вербоваться, но промолчал.

– На моё счастье, после февральской революции временное правительство упразднило российские каторги, и я вместе с