Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Вдруг он поднял голову и прислушался. Я тоже навострил уши. Сверху сквозь плеск волн донёсся какой-то звук – нечто вроде придушенного выкрика. И вновь стало тихо.

– Какого чёрта! – сказал Соколов, прислушиваясь. Громко крикнул: – Что там у тебя, Франц?

Ответа не последовало.

Соколов вытащил из-за пояса пистолет и кошачьей походкой пошёл к лестнице. Глядя в проём люка, начал медленно, по шажочку, подниматься наверх.

Неожиданно в воздухе мелькнула чья-то нога. Некто, стоявший на палубе, резким ударом сверху выбил пистолет из руки Соколова. Затем незнакомец пяткой в грудь сшиб экс-дознавателя с лестницы, и тот с болезненным возгласом покатился по ковру, попутно стукнувшись головой о ножку стула. Замер.

У меня возникло ощущение, что казнь откладывается, а то и отменяется вовсе. Я шумно выдохнул и потряс головой. Ну, коли так, поживём ещё. Но до чего же странно. Неужели в Париже нашёлся хоть один человек, решивший за меня заступиться? Кто он? Зачем я ему нужен?

Между тем незнакомец осторожно спустился в трюм. Мельком взглянув на лежащего Соколова, подошёл ко мне. Наклонился.

– Силы небесные! – пробормотал я.

Алёша это был. Алёша-Попович! Он же Алексей Афонин – сотоварищ по Царицыну и вообще. Всё такой же высокий, широкоплечий, мощный. И всё же изменился, изменился… От носа к губам пролегли жёсткие складки, виски словно подёрнулись инеем, а лицо, утратив обычное добродушие, стало суховато-сдержанным.

Достав перочинный нож, Алексей в два счёта разрезал на мне верёвки.

– Не ждали, Виктор Петрович? – спросил с улыбкой.

– Да я уж вообще ничего не ждал, – растерянно признался я, растирая руки и ноги. – Через полчаса обещали утопить – вот и всё ожидание…

Я показал на разбросанные камни и мешок.

– Знаю, знаю, – деловито сказал Алексей. – Люк трюма-то был откинут, я часть разговора и подслушал. Перебрался на баржу по трапу и подслушал. Потом, когда этот Франц поднялся наверх, свернул ему шею. А тут и Соколов лезет. Ну, я и его приласкал.

– Господи, Алексей, до чего же я вам рад! – сказал я, крепко стискивая сильную руку сотоварища. – Спасли меня, и вообще… Но каким образом вы здесь оказались? Словно джинн из бутылки, ей-богу!

Алексей почесал в затылке.

– Как бы это попроще… Я здесь не случайно. Следил я за вами, Виктор Петрович.

– Следили? Зачем?

– Это разговор не на пять минут, – сказал Алексей решительно. – Давайте поступим так. Сейчас уходим. Вы садитесь в свою машину, едете в гараж или куда вам надо. У меня тоже машина – оставил поодаль. В семь часов вечера встречаемся в кафе «Ротонда» в квартале Монпарнас. Знаете такое?

– Знаю, Алексей. Я же таксист.

– Отлично! Есть разговор, Виктор Петрович. И поверьте – важный.

Я не стал спрашивать, о чём разговор – оставил вопрос до вечера. Взамен спросил:

– А что с этим?

– Ясно что, – сказал Алексей твёрдо. – Он хотел вас убить.

– Мечтал! Если бы не вы… А Подшибякина вот убил.

Повисла пауза.

– Николая Трифоновича?! – тихо переспросил Алексей, крепко подружившийся с полицмейстером за время царицынского расследования.

– Застрелил в семнадцатом, когда вернулся с каторги. Выпустил две пули в голову – сам похвастался. Счёты сводил.

– А теперь, значит, до вас добрался…

– Как видите. Соколов нынче большой человек – немецкий агент во Франции, а тот, кому вы свернули шею, был его подручным.

– Понятно…

Взгляд Алексея стал ледяным.

– Он вам нужен? – спросил жёстко.

– За каким чёртом? Я давно уже не контрразведчик.

Краем глаза я заметил, что рука Соколова слегка дрогнула и еле заметно потянулась к лежавшим рядом пистолету.

Это же заметил и Алексей. Усмехнулся. Поднял пистолет с ковра и передёрнул затвор. Скривив рот, он двумя выстрелами разнёс экс-дознавателю голову.

3

Если что-то и примиряет меня с парижским прозябанием, так это кафе. Их в Париже немерено. Разумеется, есть Нотр-Дам, есть Триумфальная арка, Лувр, Дом инвалидов и куча других достопримечательностей. Но когда устал, когда навалилась хандра, когда, наконец, нужна женщина, ты же не полезешь, к примеру, на третий ярус Эйфелевой башни изучать Париж с высоты птичьего полёта. Нет!

Ты придёшь в яркий, шумный, пёстрый мир, утопающий в клубах сизого табачного дыма, населённый подвыпившими людьми. Здесь тебя ждёт уютный столик, приветливый гарсон, кружка пива (или рюмка чего-то крепкого), звуки аккордеона, человеческое разноголосье – и шанс хоть ненадолго, на пару-тройку часов, оставить за порогом заведения груз житейских проблем.

Одним из наиболее известных в Париже было кафе «Ротонда». Во-первых, его облюбовали нищие художники, их натурщицы и прочая богема. Во-вторых, хозяин кафе месье Либион был в своём роде уникум. Добродушный, толстый, с вечным окурком сигареты в зубах, он готов был брать оплату за выпитое и съеденное рисунками и полотнами. Стены «Ротонды» были увешаны картинами, и я подозревал, что творение какого-нибудь бедного художника, сегодня отданное за десятифранковый долг, через несколько лет не купишь и за десять тысяч. В целом же кафе заслуженно считалось приютом людей творческих, голодных и чудаковатых.

Словно подтверждая репутацию заведения, к моему столику подошёл высокий тощий брюнет со жгучими южными глазами, одетый в какую-то невообразимую блузу, живописно заляпанную краской. На ходу он заметно пошатывался.

– Прошу извинить, месье, – провозгласил брюнет, хватаясь за край столика. – Давид Либерман, к вашим услугам. Художник и еврей.

– Это я уже понял, – сказал я сдержанно. – Чем обязан, месье Либерман?

Сосредоточившись, художник ткнул в меня пальцем. Палец тоже был в не отмытой краске.

– Я хочу вас рисовать, месье.

– Что?!

– Рисовать, – произнёс брюнет невнятно. – У вас широкие плечи и превосходный греческий профиль. Это будет полотно под названием «Портрет голого грека». Вы когда-нибудь позировали, месье?

От такого предложения я натурально ошалел. Чего только в жизни не предлагали, но такого… А может, он просто педераст?

– Месье не позирует, – сказал я решительно. – Я занят, месье Либерман. За голым греком езжайте в Грецию. Там они на каждом шагу. Доброго вечера.

– Но это же не бесплатно! – воскликнул любимец муз. Глаза его загорелись огнём – то ли вдохновенным, то ли голодным. – Слава и деньги! Гонорар за картину мы разделим пополам! И не возражайте, – закончил он заплетающимся языком, грозя пальцем.

К счастью, тут подошла женщина бальзаковского возраста, вся в лиловом. Рассыпаясь в извинениях, она крепко взяла художника под руку и увела за свой столик, причём тот вырывался и с тоской поглядывал на меня. Я покрутил головой. Вот уж не думал, что у меня в роду были греки!.. Интересно, что бы он сказал, увидев Алексея с его богатырской статью и сугубо рязанской внешностью? Предложил бы