Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

я рывком поднял его. Заглянул в глаза, полные боли. Сунул руку во внутренний карман короткого пиджачка и достал приличных размеров бумажник. Там и денег было немало, однако я взял одну лишь бумажку в десять франков. Показал парню.

– Вот, видишь? Пять франков за проезд. Ещё пять – за беспокойство. А теперь пошли вон!

Отшвырнул. За сценой с интересом наблюдали уже зевак пятнадцать. Парижанина хлебом не корми, дай только поглазеть на что-нибудь интересное. Человек не первой молодости, в потрёпанной куртке и стоптанных ботинках (я, значит), отделавший двух щеголеватых крепких парней и даже не запыхавшийся – да, наверно, это было интересно.

Не дожидаясь появления полиции, я поспешно сел в машину и рванул с места в карьер. Крутя баранку, чувствовал, что настроение повысилось – стычка помогла развеяться. По пути заехал в маленькое бистро, где проглотил тарелку лукового супа, бифштекс и кружку пива. Никаких гастрономических изысков, зато быстро, недорого и, в общем, съедобно.

Вернувшись на свою обычную стоянку на площади Согласия, я стал в очередь за другими такси. Впрочем, машин впереди было немного, а водители главным образом – наши, русские, из офицеров, как я. Одного из них, бывшего майора-артиллериста Игоря Нестеренко, я знал неплохо. Вместе воевали в Крыму, хотя и в разных частях, вместе с бароном Врангелем в ноябре двадцать второго года уплыли в Константинополь, познакомились на теплоходе и стали держаться друг друга, оттуда перебрались в Болгарию, а затем во Францию – оплакивать проигранную гражданскую войну и подыхать с голоду.

Несколько месяцев я перебивался случайными заработками. Приходилось, например, баржи с песком разгружать. Или дороги мостить. Или месяца три трудился вышибалой в русском ресторане «Москва златоглавая» на улице Лефевр. Вот где пригодились приёмы японского боя! Ушёл, хотя платили неплохо и кормили бесплатно – мерзко было. Следующим шагом, видимо, стала бы работа охранником сутенёра или участие в какой-то банде…

Вот тут Нестеренко и выручил. Устроился он в таксомоторном гараже и потянул меня за собой. Русских офицеров, сменивших военный мундир на кожаную куртку таксиста, в Париже было много. И я, в общем, был доволен – всё не пьянчуг на улицу из вечера в вечер выкидывать. Опять же, водить ещё с фронта любил и делал это неплохо. Сдав экзамен на знание города, я сел за руль.

Жалованья тут не платили. Напротив, это я платил хозяину гаража шестьдесят франков в день и сам покупал горючее. Хозяин за свой счет ремонтировал автомобиль и оплачивал страховку. Зато я был волен выбирать рабочие часы. Вместе с чаевыми выходило не так уж плохо, особенно по ночам, когда действовал двойной тариф. На скромную жизнь хватало, и я даже начал копить понемногу на чёрный день…

Жуя на ходу бутерброд с колбасой, подошёл Нестеренко и поинтересовался, как дела. Я ему рассказал о стычке с двумя балбесами.

– Мало ты с них слупил, – решительно сказал Игорь. – За такие фокусы надо было взять полста, не меньше.

Я только усмехнулся. Воспитание и офицерская честь – изрядно потрёпанная, но всё ещё живая – не позволяли брать лишку.

Понемногу очередь рассосалась. Игорь тоже уехал. Я стал первым и начал ждать пассажира. Он не заставил себя ждать – невысокий плотный человек в тёмно-коричневом костюме-тройке с невыразительным гладко выбритым лицом.

– Помогите мне, – сказал он скрипучим голосом.

Я принял у него объёмистый тяжёлый саквояж и поставил в багажник.

Пассажир назвал адрес – набережная в районе острова Гранд-Жатт, одного из четырёх островов на Сене. Это почти Ля Дефанс, окраина Парижа. Поездка была длинная, а значит выгодная. Решил я, что, отвезя человека, поставлю машину в гараж и сегодня работать больше не стану.

Но перед этим я хотел заехать на бульвар Сен-Жермен в православный храм Владимира Киевского. Туда я время от времени наведывался, чтобы помолиться и хоть на полчаса окунуться в родную духовную атмосферу. Исповедоваться, правда, не исповедовался – не в чем, да и незачем. Вспоминая утренний сон, желал я поставить свечи и заказать молебен за упокой души Лизы и Ксюши.

…Похоронив мать и оставшись вдвоём с четырёхлетней Ксюшей, Лиза решила переехать в южные края. В голодном и холодном Петрограде её уже ничего не держало, а в Ростове-на-Дону жила вдовая родная тётка, да и прокормиться на юге было проще. Узнал я об этом, можно сказать, случайно – почта, как и многое другое в охваченной гражданской смутой России, работала из рук вон плохо, вести доходили обиняками.

В то время я, уже подполковник, служил в контрразведывательном отделе штаба армии генерала Деникина. И когда летом девятнадцатого года Деникин на короткое время занял Ростов, я первым делом бросился на Скобелевскую улицу, где жила тётка Лизы… Но в квартире Марии Михайловны меня встретили совершенно чужие люди. От них-то я узнал, что тремя месяцами раньше, в разгар ростовской эпидемии сыпного тифа, болезнь в считаные дни скосила всех троих – и Лизу, и Ксюшу, и тётку.

Вне себя я кинулся на Всехсвятское кладбище и нашёл там родные могилы. И глядя на скромные кресты с именами, словно закоченел – силился и всё не мог осознать, что остался на свете один. Зато одно знал точно – сегодня застрелюсь…

Вечером, машинально закончив неотложные дела и аккуратно разложив на столе бумаги, курил папиросу за папиросой в ожидании, когда разойдутся сослуживцы. Не ведал я, что о моём состоянии они доложили благоволившему мне Деникину. И вечером же Антон Иванович неожиданно вызвал к себе. Ничего не сказав, обнял, достал коньяк, и мы не чокаясь помянули моих девочек.

Не помню толком, о чём тогда говорили, но главное – главнокомандующий взял с меня слово чести, что накладывать на себя руки я не буду. «Не так-то много осталось у России достойных офицеров, чтобы разрешить им стреляться, Виктор Петрович. Извольте жить и нести службу…»

Слово своё я сдержал, но жизнь утратила смысл. Жил и воевал по инерции, словно выключенный мотор, какое-то время продолжающий скрипеть и крутиться. Так же безучастно покинул Россию вместе с товарищами по оружию. И лишь потом, спустя месяцы, догнала смертельная тоска по утраченной родине. И стало совсем худо…

– Остановите здесь, – сказал пассажир.

Я притормозил. Рядом, пришвартованная к бурому граниту набережной, покачивалась на мелкой волне маленькая старая баржа в облупившейся краске. Когда пассажир назвал адрес, я так и подумал. Дороговизна жилья в Париже вошла в поговорку, поэтому кое-кто из парижан предпочитал жить на воде. Купить баржу и переоборудовать трюм под квартиру было намного дешевле, чем выкладывать баснословные деньги за недвижимость.