Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Через несколько секунд по двору метался живой факел, вызывая у опешивших охранников ужас.

8

Мягкий молочный свет операционной, словно саван, окутывал распростертое на столе тело, назойливо лез в глаза, тревожно давил на грудь, вызывая страх перед затянувшимся пробуждением.

Первое, что почувствовал Алексей, выплывая из молочного небытия, нестерпимую боль, исходящую из каждой клеточки обгоревшего тела. Он кричал, матерился, пытался сучить руками и ногами, но это вызывало лишь новую, еще более невыносимую, боль. Она уходила лишь с потерей сознания, и Алексей молил Бога, чтобы тот продлил сон до бесконечности.

– О Боже, – шептал он посеревшими губами, – прости меня за все прегрешения мои, которые совершил я по неведению за всю мою, такую несуразную жизнь. В страданиях и муках шел я к Тебе. И вот я Твой. Больше ничего мне не надо. Забери меня к себе, нет мочи терпеть боль, что принесла мне жизнь…

С Богом на устах он затихал до следующего, более мучительного, пробуждения.

Молодое крепкое тело, достаточно закаленное в битвах со смертью, сопротивлялось ослабевшему духу. Жизнь брала свое, ибо нет ничего живучей самой природы.

Алексей начал постепенно привыкать к боли. Так привыкает к пыткам узник, заточенный в темницу, уверенный, что мучения его будут вознаграждены свободой.

Хоть и мало хорошего видел он в этой жизни, но прорвавшееся сквозь боль воспоминание о Сашеньке, о малыше, которого они с нетерпением ждали, взбодрило сникший дух.

– О Боже милостивый, прости грешника, помышлявшего о смерти. Дай мне силы выжить, ибо в боли и истязаниях забыл я, что в жизни есть то, ради чего стоит терпеть муки, ниспосланные Тобой…

Со словами молитвы утихла боль. А может быть, это Алексею только казалось. Захотелось открыть глаза, закричать на весь мир:

– Я буду жить!! Я буду жить потому, что меня ждет любимая и мой будущий малыш!!! Пусть об этом знают все, все, все.

Алексей с трудом размежил веки. Свет, бьющий из-за неплотно зашторенного окна, ослепил его.

Алексей зажмурился и, постепенно привыкая к свету, раскрыв глаза, увидел склонившееся к нему знакомое лицо. Где-то он уже видел его. Эти внимательные и добрые глаза он знает, ощущал когда-то и прикосновение этих длинных, чутких пальцев.

Врач положил ладонь ему на лоб, и от этого прикосновения Алексею стало спокойно, умиротворенно, как когда-то…

– Считай, что ты заново родился, – послышался до боли знакомый голос.

«Кто же это может быть?» – силился вспомнить Алексей, но эта мысль так и осталась незаконченной, потому что от тепла и какой-то неведомой силы, исходящей от ладони врача, веки словно налились свинцом, и вскоре он, впервые за много дней, уснул крепким безмятежным сном.

Пробуждение было не таким болезненным, как раньше, и все же Алексей застонал.

Подошла медсестра и, сделав укол обезболивающего, оставила его один на один со своими мыслями.

Первой, о ком подумал Алексей, была Сашенька.

«Почему ее до сих пор нет? – с беспокойством подумал он. – Неужели что-то случилось?»

– Сестра, сестра, – прокричал он еще неокрепшим голосом. Но никто на его зов не отозвался.

Тогда Алексей нажал на красную кнопку, угнездившуюся в стене, прямо напротив головы.

Тоже безрезультатно. Никто не спешил к нему, никто не хотел ему помочь. Алексей закричал что было мочи:

– Помогите, помогите, мне плохо!

Дверь сразу же отворилась, и в комнату вбежал доктор.

«И походка у него такая знакомая», – уже успокоенный, подумал Алексей.

– Что с тобой? – озабоченно и устало спросил врач.

– Мне больно оставаться одному, – виновато сказал Алексей, пряча глаза.

– Хорошо, я с тобой посижу.

– Я хотел спросить, что со мной будет?

– Жить будешь! Правда, предстоят еще две-три операции по пересадке кожи.

– Спасибо, доктор.

– Это мое ремесло. С твоего позволения я хочу осмотреть тебя еще раз. Когда тебя привезли, все делалось в такой спешке…

– Пожалуйста, – равнодушно согласился Алексей, хотя знал, что предстоит перенести чудовищную боль.

Он кусал до крови губы, пока доктор тщательно осматривал его тело. Делал это чутко и осторожно, словно чувствуя боль своего покалеченного пациента.

И это было тоже знакомо Алексею.

– Ну, парень, да ты, оказывается, уже не впервой на операционном столе, – сказал удивленно врач, проводя прохладными пальцами по рубцу на бедре.

– Да, было дело, – нехотя процедил сквозь зубы Алексей, сдерживая себя, чтобы не закричать от боли.

– Где-то я это уже видел, – задумчиво произнес доктор, – где это тебя так шкуру попортили?

– В афгане.

– Когда?

– В восемьдесят первом.

– В каком госпитале операцию делали?

– В Кабульском.

– Это моя работа, – удовлетворенно сказал доктор и, уложив Алексея на спину, внимательно посмотрел на него. – Нет, не помню. Много таких, как ты, в восемьдесят первом было.

– А я вас вспомнил, товарищ капитан, – неуверенно начал Алексей, – ну конечно же, это вы. Как я сразу не догадался. Ведь, услышав вас, я сразу же подумал, что мне померещилось. Вот так встреча!

Алексей порывался сесть, но любое движение вызывало нестерпимую боль.

– Лежи, лежи, – озабоченно сказал доктор, – не надо шевелиться. Только не капитан я теперь, а простой цивильный доктор. – В словах его было столько горечи, что Алексей, несмотря на то что сгорал от любопытства, решил в душу не лезть.

Но доктор, придвинув стул к его кровати, начал свой рассказ сам.

– От своей работы я всегда получал удовлетворение. Это кому-то может показаться краснобайством, но это так. Несмотря на кровь и страдания, с которыми мне постоянно приходится сталкиваться у операционного стола, несмотря на тяжелый и не всегда благодарный труд, от которого иногда ломит все тело и хочется все бросить, я живу этим. И если удается кого-то спасти от смерти, я счастлив. Не знаю, откуда такое влечение к медицине, ведь старики мои были простыми работягами, жили заводскими заботами. А я пошел в медицинскую академию. Когда уезжал из дома, отец и мать, благословляя на дорожку, говорили: «И все-таки не по Сеньке шапка, шел бы на завод, династию бы продолжил». Даже когда приехал с лейтенантскими погонами на плечах, в глазах стариков вместо радости увидел осуждение. Не этой доли желали они мне. С тем и похоронил их. Сначала отец, потом мать. Один на всем белом свете остался. Когда формировался полевой госпиталь в афган, не задумываясь, подал рапорт. Взяли.

Потом пошли страшные дни. Операции в горах заканчивались сотнями операций в госпиталях. Кровь, грязь, духота, усталость. Все это сразу навалилось на мои плечи. Да еще неразбериха в медицинском хозяйстве. То спирт весь кто-то вылакает, то продукты со склада пропадут. Я уже