Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– А то ты здесь не работаешь!

– А здесь мне нетрудно, понимаешь? Эта кочка мне по росту. – Она засмеялась и беззаботно глянула на часы. – Половина. Скоро Дуб с проверкой явится, давай-ка ложись.

– И чего тебе тут страшно одной?

– Увидишь. А нет – и слава богу.

Мы улеглись на печке под огромным лоскутным одеялом, и я прислушалась. Где-то в глубине дома на лавке уже сопел Мелкий. На улице еще кто-то перекрикивался, деревья шумели на ветру, постукивала в окно тяжеленькая от плодов ветка сливы.

– Надо завтра собрать, пока стекло не высадила, – сонно проворчала Аленка. – Да и Дуб уже нехорошо посматривает…

Во дворе тяжело затопали сапоги.

– Идет! – подмигнула мне Аленка и задула свечи.

Дверь отворилась, и в черный проем просунулся огонек, освещающий снизу жирненькое лицо Дуба. Если бы я не привыкла к этому зрелищу по вечерам, я бы, наверное, испугалась. Мы часто говорим «бесовщина, бесовщина», а она вот – рядом, стоит только подсветить…

– Спите, девочки?

– Да! – ответили мы хором и беззвучно захихикали.

Дуб по-хозяйски прошел в другую половину дома, глянул на Мелкого и утопал в ночь. Интересно, он сам когда-нибудь спит? Пока всех обойдешь с проверками, уже и утро настанет – и опять проверять. Хотя не так много народу у нас тут…

Шаги удалялись. За окном уже не перекрикивались ребята, не мельтешили огоньки, только ветка сливы упрямо стучалась в стекло и похрапывал Тиша, похлестывая себя по бокам жидким рыжим хвостом. В другом конце комнаты ворочался Мелкий, и что-то тяжело хрустнуло на ступеньках крыльца.

– Начинается! – шепнула Аленка и вцепилась в мою руку так, будто хотела раздавить. Я высунула нос из-под одеяла. Входная дверь была закрыта, крашеные доски чернели в темноте, как пустой проем. Казалось, в нем что-то шевелится: оттуда и доносился звук. Будто кто-то скребет по доскам пальцами: шкряб-шкряб…

– Слышишь?

Я кивнула.

– Слава богу, я уж думала, что спятила.

А в дверь скреблись. Настойчиво так, будто хотят проскрести насквозь. Незапертая дверь скрипела от колебаний, и от этого становилось не по себе.

– Кто там? – не выдержала я, и дверь открылась.

У меня заложило уши от собственного визга, и Аленка, кажется, тоже голосила. В глубине комнаты свалился с кровати Мелкий, подбежал к нам и с размаху прыгнул на ноги. В комнату шагнул Филя с фонарем и ошалело уставился на нас:

– Вы чего, девки?

– Сам чего пугаешь?! – Как я обрадовалась ему тогда! Филя. Это всего лишь Филя! Но, конечно, кинула в него подушкой.

– Меня мать за тобой послала. Дуб на проверке чудом не заметил, она наплела ему, что ты уже спишь, одеяло в рулон смотала…

– Наплела?

– Ну, просто смотала одеяло в рулон, а он не спросил. Чего ты здесь-то ночевать вздумала? Кто разрешил?

– Дуб, – говорю. Мне было стыдно, что у матери-то я отпроситься забыла. Вон Фильку пришлось гнать…

– А мать забыла спросить! – повторил Филя. – Будет тебе от нее! И от меня!

– Сам беги, пока Дуб не заметил! – прикрикнула Аленка. – А то тебе точно не поздоровится!

– Так он уже спит давно, – весело ответил Филя. – Я специально мимо его дома прошел: такой храп стоит! Ладно, пойдешь домой?

Я покачала головой.

– Она мне здесь нужна, а ты иди!

– Зачем это? Днем не наболтались?

– А тебе чего, завидно?

– Просто не понимаю, что за нужда такая, что Дуб разрешил. Я, может, у Лешки заночевать хочу! Он меня воду под землей искать учит. Чтобы колодец рыть, вот!

– Вот и катись со своим колодцем!

Но Филька упрямо сел за стол и уставился в окно:

– Не уйду, пока не скажете.

– Сиди, если охота есть… – Аленка отвернулась на другой бок. – Только потом не жалуйся, когда придут!

– Да дрыхнет Дуб!

– А мы не Дуба ждем, Филя. – И Аленка сказала ему, зачем позвала меня. Не все, конечно. А только про то, что слышит здесь на Острове.

Филя слушал внимательно и даже не ворчал, как обычно. А потом сказал:

– У меня тоже похожее было. За грехи мои.

Глава V

Что рассказал Филя

Была теплая южная зима, снежинки таяли, едва коснувшись земли, море шумело, как летом, выбрасывая на берег полупрозрачных медуз с просвечивающимися внутренностями. Только деревья стояли без листьев да ветер дул холодный, с ледышками. Филя никогда не видел другой зимы – со снеговиками, сугробами и Дедом Морозом, и эта казалась ему необычайно холодной и длинной.

Мать тогда болела, и Настя с Васькой плотно осели дома, делая все ее обычные дела: прибрать, приготовить, приглядеть за скотиной, хорошо хоть зимой в огороде работы нет. Бывало, что брата с сестрой Филя видел только пару часов в день: утром, когда уходил из дома, и вечером у костра.

Сам Филя в тот день был занят поиском дров. То ли Дуб в этот раз мало привез, то ли зима затянулась, но дрова кончались, а холода все стояли. Дуб отправил Филю в лес за сухостоем, наказав нипочем не трогать живые деревья.

Жидкую рощицу боярышника только у Дуба поворачивался язык назвать лесом. Низкие тонкие стволы в полтора Филиных роста стояли черными скелетами и сплетали ветки так, что приходилось пригибаться. Тонкие стволы можно было обхватить двумя ладонями, одного деревца едва хватило бы на разок протопить печку, а на Острове тогда было пять домов. Филя брел, пригибаясь, постукивая топорищем по стволам, и настроение его портилось с каждой минутой. Почти весь сухостой они вырубили еще с утра, и нового с тех пор не прибавилось. Филя зря терял время в этом лесу – но другого-то не было! Он бродил, ворчал, стучал топориком и не замечал, что вокруг смеркается.

Парочку сухих деревьев он все-таки нашел и снес двумя взмахами топора: тонкие стволы крошились, как сухая глина. Оглянувшись на свою жалкую добычу, Филя был готов разрыдаться. Он сегодня дежурный по дровам, что он скажет Дубу?!

Мороз подирал и не давал стоять просто так. И тогда Филя решился. Быстро, чтобы не передумать, он срубил три живых дерева подряд, даже не останавливаясь передохнуть. Топорик, даром что маленький (детский, как говорил Дуб), легко входил в мякоть стволов, Филе потребовалось чуть больше минуты, чтобы заготовить дрова на весь Остров. Ничего, лишь бы Дубу сухое досталось, а остальные никому не скажут.

Когда под ноги упал последний живой ствол, Филя пообещал себе, что по весне напросится