История Византийской Африки. От войн Велизария до гибели Африканского экзархата - Евгений Викторович Старшов

вывести из употребления древние римские титулы, присваивавшиеся византийской знати. Как и его предшественников, Ираклия сначала официально величали императором, цезарем и августом, но он распорядился заменить эти латинские термины старым греческим словом «базилевс». Добавим, что через несколько дней после похорон старший сын велел вскрыть саркофаг и снять с разлагающегося трупа золотой венец, украшенный драгоценными камнями, чья стоимость приравнивалась к 70 фунтам золота[170]…

Император Констант II. Изображение на золотом солиде

За свои свершения он остался в исторической памяти с прозванием «Великий»; менее известно второе его прозвище – «Ливийский». Кабы не ересь, он непременно стал бы православным святым (хотя, как мы рассказали выше, уже Максим Исповедник своим рассказом попробовал сделать из него правоверного императора, да и Великим постом, утром в субботу акафиста, доныне в храмах читается «повесть» о персидской войне и трех осадах Константинополя – «Ираклию самодержавное греческое начальство правящу, Хосрой же персский царь, видев греческая скиптра смирившася, от Фоки царя мучителя, единого от вельмож своих Сарвара именем, с тысящами многими воинств посылает, вся восточныя страны покорити себе…»). За время векового правления Ираклия и его династии Византия лишилась многих восточных земель (Месопотамии, Сирии, Палестины), Африки, фактически откололась восставшая против империи при Юстиниане II Италия; однако именно это позволило Византии уцелеть именно как «греческому царству», сконцентрировав свои жизненные силы на Балканах и в Малой Азии. Нам же теперь предстоит поведать о конце Византийской Африки.

Глава 9

Сумерки и гибель Африканского экзархата. Византийское наследие Северной Африки

Можно сказать, что в бурное правление Ираклия Византийская Африка процветала в покое и благоденствии – как пишет Г. Ласкин: «Африка была самой счастливой частью империи. Если она и уступала по богатству Египту, то не подвергалась и разгрому со стороны персов». Конечно, нельзя сбрасывать со счетов беспокойные ливийские племена (мы уже упоминали, что они тут же поддержали арабов в завоевании византийского Египта в надежде на добычу), однако это было уже что-то из разряда привычного. Наверняка Африка была встревожена падением Египта, но приняла ли какие решительные меры к собственной обороне, исключая перенос резиденции экзарха, сказать сложно; по крайней мере, как опять же было сказано ранее, Египет остался совершенно беспечен, когда арабы завоевывали Сирию. То же могло случиться и здесь. Гораздо больше, чем арабы, византийских африканцев волновали вопросы веры. Особо остро эти вопросы встали, когда из Египта в Византийскую Африку побежали толпы беженцев, и среди них – немалое число монофизитов и монофелитов. Экзарх Григорий, эпарх Георгий и епископ Карфагена делали, что могли, однако справиться с наплывом беженцев если и было можно, то яростное проповедание ими своих учений поставило африканские светские и церковные власти в тупик. Они были вынуждены обращаться и в Рим, и в Константинополь. Константин III повелел сажать еретичествующих монахов по монастырям для исправления. Интересным документом той поры является XII послание Максима Исповедника его другу Иоанну Кубикуларию от 641 г., в котором он пишет о монофизитских монахинях, бежавших из Александрии в Карфаген: эпарх Георгий принял их «с привычной заботливостью, например, подарив им дорогую резиденцию и участвуя в расходах на их нужды». Однако беженки тут же развели активную прозелитическую деятельность – «узнав об этом, [префект Георгий] прибыл к ним с увещеванием прекратить это и присоединиться к святой Церкви Божией, но безрезультатно. В конце концов, видя зло, которое все более усугублялось и становилось неподконтрольным, видя, что люди из числа верных начинали роптать, и боясь, как бы за этим не последовали напасти; что множество верных из римлян начинали кипеть от гнева при одном лишь упоминании этой ереси и, наконец, полагая, что это было рассмотрено собором при участии императора, префект обо всем этом доложил святому архиепископу и нашему благочестивейшему императору, так же как нашим святым патриархам Рима и Константинополя. Он получил ясный ответ нашего благочестивого императора, а также наших блаженных патриархов, просивших изгонять из провинции [Африки] настаивавших на своем заблуждении еретиков и [приказывавших], чтобы женщины, о которых я говорил, желавшие бы присоединиться к святой и животворной общине соборной церкви, вернулись каждая в свою собственную общину, ставшую не еретичной… Что касается тех, кто отвергает истину и не подчиняется императорским предписаниям, они должны быть по отдельности высланы обратно в строгом порядке и помещены в православные монастыри».

Монофелитка Мартина, оказавшись у власти после смерти пасынка, этот указ отменила неким тайным распоряжением. Тайное стало явным, пошли очередные возмущения, и только новый переворот в столице избавил эпарха и экзарха[171] от неприятностей. Африканская церковь твердо и единодушно встала на позицию осуждения монофелитства и поддержки папы римского в этом вопросе. Еще при жизни Ираклия в Карфаген прибыл Максим Исповедник, бывший игумен одного из пригородных константинопольских монастырей (иногда это событие датируют 640 г., но тогда это расходится с известием о том, что он был направлен туда «на укрепление» волею своего друга и единомышленника Софрония Иерусалимского, умершего, однако, в 638 г.; есть сведения, что он вместе с ним противостоял в Александрии унии Кира). Пребывая в монастыре близ африканской столицы, Максим не только усердно занимался богословием (его главная заслуга – в систематизации достижений предшественников, но он также был хорошим толкователем Писания, теоретиком аскетизма, многое сказал о христианской антропологии и в своем богословствовании не боялся идти путем мистики, чего не было, пожалуй, со времен Оригена и Великих Каппадокийцев – св. Василия Великого, св. Григория Богослова и св. Григория Нисского[172]; размышления об экстазе и Божественном эросе как высшей ступени божественной любви вообще сродни Платону), но и полемикой против монофелитства, что принимало в тех условиях характер политической борьбы (известны его послания по этому поводу епископам Стефану Дарскому, Марину Кипрскому и др.).

Максим Исповедник. Мозаика из монастыря Неа-Мони

Экзарх Григорий, приходившийся новому базилевсу Константу II троюродным дядей (напомним, что Констант – внук императора Ираклия, а Григорий – сын его, Ираклия, двоюродного брата Никиты), не разделял монофелитской ереси, и Максим стал у него даже кем-то вроде неофициального советника (впрочем, легко предположить, что защита православия являлась у Григория только предлогом для прикрытия «центробежных тенденций» этой полусамостоятельной византийской провинции (как оказалось, это наше предположение гораздо ранее выдвинул и Л.П. Карсавин, пишущий, что наместник Григорий, «…искренне чтя Исповедника, стремился использовать православие в своих собственных целях – для борьбы с императором»); то же происходило и в другом экзархате, Равеннском). Естественно, если Максим был родней Ираклия, то и с Григорием он тоже состоял в родственной связи. Как сказано в его житии: «Все жители не только Африки, но и близлежащих