Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

с ногами на столе, но Ретише было не до него, он сидел на полу и, стоная, гладил ногу. Окровавленная медвежья голова, лежавшая у двери, видно, его тоже испугала, что от неожиданности кузнец выронил молот себе на ногу.

Ферапонт слез со стола и, отдернув руку Ретиши от пальцев ноги, внимательно осмотрел их. Ноготь большого пальца весь посинел, как и два других, а из ранки содранной кожи сочилась кровь. Приложил Ферапонт ладонь к ранам, но Ретиша тут же схватив ее, откинул от себя, боясь, что прикосновение Ферапонта принесет ему еще большую боль.

– Не мешай, – только и сказал Ферапонт и снова поднес правую ладонь к ушибленным пальцам ноги кузнеца.

Зачем это делал он, сам не понимал, но какое-то внутренне чувство подсказывало ему снять рукой боль с ноги друга. Он видел эту боль, она, как кусок какой-то материи, легла на ногу Ретиши и сдавливала ее, сдавливала. Ее нужно было сорвать и выбросить. Так он и сделал, схватив эту тряпку, мокрую и горячую, поднял ее и отбросил в сторону, и она тут же рассыпалась в воздухе, как зола, на мелкие угольки, сияя темными бордовыми искорками, и растворилась в воздухе.

Оставленная рана на ноге напоминала множество укусов ос, он видел хвостики от жал, их только оставалось вытащить. Первое жало легко поддалось, и Ретиша вскрикнул, почувствовав, как оно выходит, цепляя своими зазубринами его кожу. Но Ферапонт уже вытащил его и бросил на землю. И как ни удивительно, но с ним – жалом, произошло то же, что и с тряпкой боли, оно рассыпалось на частицы и растаяло в воздухе.

Второе и третье жало вышли так же легко из ран Ретиши.

Ферапонт тут же прикоснулся к разорванной коже на месте ран и сдавил их, чувствуя, как кожа начинает срастаться. Отдернул руку – точно, так и было. И, добавляя к еле видным рубцам тепло от руки, до конца снял боль.

– Все, – вырвалось из его уст, и посмотрел на кузнеца.

А тот, наблюдая за действиями друга, широко открыл глаза и с испугом смотрел на его руки.

– Нет боли, Ферапонт. Как так? Ты балий?

– Нет, я не колдун, черный шаман научил, – соврал он и потянулся к медвежьей голове.

Она была огромная, тяжелая и холодная. Кровь на ее шерсти замерзла, но от тепла начала отходить и становилась скользкой, и, как ни пытался Ферапонт удержать голову в своих ладонях, не получилось, упала на пол. Громкий глухой звук кого-то напугал под ящиком, стоявшим в углу.

– Крыса, – шепнул громко для успокоения Ферапонта Ретиша и, встав на ноги, подняв молот, вышел на улицу. Осмотрелся по сторонам, ухватился одной рукой за сосновый корень, взобрался наверх и вскрикнул, подзывая к себе друга.

– Зришь? – И ткнул рукой в медвежьи следы, оставшиеся на снегу.

Они с Ферапонтом стали внимательно осматриваться по сторонам, ища медвежье тело, которого нигде не было, что еще больше удивляло обоих. Такого просто не может быть. Медвежий след был единственным, и как же это зверь мог принести свою голову к кузне Ретиши, бросить ее в яму и уйти?

Прошли по следу, который уходил к обрыву, спускался в замерзшее болото и терялся в траве, мелких кустарниках, выросших по окраине трясины. Но Ферапонт продолжал идти по развороченному кем-то снегу и остановился, почувствовав, что перед ним появилось еще одно чудо. Поднялся во весь свой рост и осмотрел очертания сдавленного снега с травой. По размеру след медвежий стал великаньим, во много раз больше лапы медведя. Что это? И с удивлением посмотрел на Ретишу, не менее испуганного, чем он, который развел свои руки, показывая размер следа. Он заметил это несходство чуть раньше Ферапонта и прошептал: «Мын-Лунг!» и, опустив молот, быстро пошел назад, к своей кузнице.

Ферапонт старался от него не отставать и заново почувствовал в ногах ту же дрожь, которая была у него перед стуком в кузничную дверь. Спустились в кузницуу, накрепко закрыли дверь и, к новому удивлению своему, они так и не смогли найти медвежью голову, оставленную здесь. Обыскались! И под лавки заглядывали, и перебрали все аккуратно уложенные в углу кузнечные изделия Ретиши, не было ее нигде. И на улице. И следов других у кузницы не было. Заново поднялись из ямы, а там и от медвежьего следа, который они совсем недавно видели, ничего не осталось, только ровное покрывало снега.

– Мын-Лунг. – Большие воспаленные глаза Ретиши, наливаясь кровью, смотрели в глаза Ферапонта. – Это Мын-Лунг, дух Аркуда. – И побежал куда-то в лес.

Ферапонт затушил огонь в печи в кузнице, открыл дверь и заслонку на крыше, прогоняя дым, и только после этого, подперев дверь палкой, пошел в сторону землянки.

Ретиша улегся животом на доски, отвернул голову к стене и молчал.

Ферапонт стукнул его по плечу, тот ругнулся в ответ и замер.

«Ну что ж, – подумал про себя Ферапонт, – это, наверное, предупреждение духа-волхва, который заходил к ним и предупреждал о чем-то непонятном Ферапонта и назвал его еще Михаилом. Что бы это значило? Ведь имя Михаила ему так хорошо знакомо, или приснилось оно ему, или так было на самом деле, что, как говорил дух, он – и Ферапонт и Михаил в одном лице. Как такое может быть?

А может, Мын-Лунг напал на этого духа и тот ему голову отрубил? Отрубил голову, а медведь по привычке, пока ноги шли, пошел в болото и стал расти, полетел, вернулся за своей головой и…»

– Страшно-то как. – Ферапонт перекрестился и только сейчас заметил, как сова сидит на притолоке и, слегка раскрыв крылья, внимательно следит своими круглыми глазищами за ним. – Чур меня, чур меня! – перекрестился Ферапонт.

В землянке было холодно, в печи давно истлели угольки, погасли, и нужно было заново ее разжигать. Взяв камни и присев у печи, Ферапонт положил подле себя березовую вату и стал стукать камнями друг о друга, выбивая из них искорки. И вот наконец одна из них попала в вату, та задымилась, языки пламени ухватились за бересту, тут же поднесенную к огню, и тот с жадностью стал поедать кору.

Печь загудела, теплые волны от нее пошли по землянке, а с теплом и голод стал оживать, теребя изнутри живот, выпуская во рту больше и больше слюны, да и в висках заломило.

Ферапонт полез наверх, открыл дверцу и ждал, пока Слепыш, вспомнилось имя совы, не вылетит в лес.

5

Запах от разваренного мяса щуки щекотал в носу. Разложив рыбьи ломти по мискам,