Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

левой рукой за правое плечо. Оголив от малицы его грудь, Ферапонт просунул свою руку к его плечу, ощупал его, оно было сухим, сильнее надавил пальцами, и Унху тут же дернулся и застонал. Его глаза стали открываться и замерли.

– Что вышло? – спросил у него Ферапонт.

– Он была, – засипел Унху. – Мэнки болшой. – И после этих слов его шея потеряла упругость, как и все тело, начавшее сползать с колена Ферапонта.

2

Унху спал беспокойно. Часто вскрикивал, на его лице появлялась гримаса ужаса, руками прикрывал лицо и начинал быстро перебирать ногами, словно бежал. Ферапонт и Ретиша в этот момент не трогали его, а вот Слепыш не выдерживал, поднимал крылья и смотрел на незнакомого человека.

Вот и сейчас страх обуял спящего Унху, и он начал трястись и кричать:

– Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а, Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а-а!

Слепыш заухал, а потом по-вороньи каркнул: крау-ау, крау-у-кра. Его крик был настолько звонким, что Ферапонт вскочил со скамейки с испугу отбросил от себя нож, которым вырезал из березы всадника на коне.

Слепыш слетел со своего насеста – ветки, торчащей в углу, и что-то схватил под столом, за которым занимался резьбой Ферапонт. Это оказалась мышь. Но птица не стала ее глотать, а держа мышь в своих огромных когтях, взлетела и села на край широкой скамьи, на которой лежал Унху. Повернув свою голову к Ферапонту, сова снова взмахнула крыльями, и, затушив свечу, стоявшую на столе, вернулась на свой насест.

Ферапонт заново разжег щучий хвост. От копоти и горько-кислого запаха хозяин громко чихнул. Когда рыба разгорелась, в комнате стало светлее.

– Гляди, – громко сказал Ретиша.

Ферапонт обернулся к спящему гостю и от приятного удивления воскликнул:

– Добрый Слепыш, добрый.

На краю бревен лежала еще не умершая мышь. Ее хвост и задние лапки подергивались в судорогах.

Неожиданным для хозяев стало и то, что тут же поднялся Унху. Упершись руками в бревна, он поудобнее уселся и в недоумении смотрел то на Ферапонта, то на Ретишу. И широко улыбнулся, а потом вдруг насторожился и посмотрел на мышь.

– Слепыш дал тебе, – пробасил Ретиша.

– А-а-а, Ими Хили добра. Ими Хили Мэнка гнала. Мэнк моя брал оленя пускал. Я гнал олена, а Мэнка не хотела олена, брала и зрала олена. А я безала к Ими Хили, просила помось. Ими Хили помогла, где олена?

– Олена ушел, – сжав от злости губы, громко сказал Ретиша. – Ты украл оленя!

– Я не крала, это Мэнк. – И, вскочив со скамьи, Унху стал прыгать, махая над головой рукой. – Мэнка болшой великана, злой великана, он олена кусать хосет, а я не дал Мэнку олена и бесал с ним к Ими Хили. Ими Хили сына Нум-Торума. Нум-Торума там, он, он… – И, не зная как сказать, начал что-то говорить на языке, незнакомом ни Ферапонту, ни Ретише.

– Нум-Торума, знаем Нум-Торума. – И Ретиша показал рукой вверх.

– А-а-ага, – согласился Унху. – Он болшой, он…

И, тут же что-то увидев за печью, Унху бросился под скамью, и испугано выглядывал из-под нее в дальний угол, забыв о хозяевах.

Ни сова, ни Ретиша, ни Ферапонт ничего там не увидели. Что же причудилось там Унху? Ретиша встал, подошел к печи, открыл заслонку и начал в ней ворошить кочергой угли.

Увидев это, громко закричал Унху, выскочил из своего тайника, кинулся на Ретишу и повис на его руках.

– А-а-а, – кричал он, – Пай-Ими, Пай-Ими…

Ретиша встряхнул Унху и, легко приподняв «большого человека», отбросил его тело назад, к столу.

– Держи его, а то… – И Ретиша, сплюнув себе в ладони, большим и указательным пальцем растер слюну.

– Незя, незя токать Пай-Ими. – Уже не сходя со своего места, Унху продолжал кричать во все горло: – Пай-Ими мать фу-у-у, фу-у-у.

– Огня? – спросил Ферапонт.

– Тат, та, Пай-Ими мат огна. Она будет все гореть. – И снова бросился к печи и, несмотря на раскрасневшуюся стену печи, начал гладить ее ладонями, шепча: – Пай-Ими, Пай-Ими… – И еще что-то говорить на чужом языке.

Ретиша подал Унху небольшое бревно и, поняв, зачем это сделал хозяин, схватил его в руки и, упав на колени, кланяясь перед печью, начал что-то петь или причитать, видно, прося мать огня не злиться на русичей.

Но Унху не бросил это бревно в печь, а вытащив из невидимого кармана, спрятанного у себя в верхней одежде, острый камень, начал им стесывать кору с березы и, показывая на печь, просить Ретишу открыть ее крышку.

Ретиша, взяв кочергу, приподнял ею заслонку и отступил в сторону.

С испугом смотря на кочергу, Унху, что-то шепча, бросил в печь кусочек коры, потом – второй, третий, и только после этого засунул туда бревно и заглянул внутрь.

– Вот такие дела, – закачал головой Ферапонт, – угры верят в свои сказки.

– И что-то видят в них.

– Фанаты, – сказал Ферапонт.

– Что? – с удивлением посмотрел на товарища Ретиша.

– А-а, – махнул в ответ рукой Ферапонт, – духи. – А сам невольно удивился, и откуда ему пришло на ум это слово. Что оно значило? Нет, не знает. – Нум-Торум, их повелитель.

– А-а, Бог – царь, а Нум-Торум…

Что-то сильно стукнуло в стену землянки, да с такой силой, что вздрогнули не только стены, но и земля под ногами.

Ретиша, перепугавшись, присел на землю в ожидании чего-то, как и Ферапонт.

– Нум-Торум, Нум-Торум, – упав на колени, запричитал Унху. – А Нум-Торум, мы не хотела тепя бранаты, ты босой Нум-Торум мы лупим тепя…

– Дела-а, – следя за Унху прошептал Ретиша. – Мы лупим тепя Нум-Торум, – то ли попытался передразнить, то ли согласился с Унху он. – Надо выгнать его, а то пожар будет у нас. – Сказав это, обернулся кузнец к Ферапонту.

– Угу, – согласился с ним Ферапонт…

– А Мэнки, великан злой, так говорил там сам казак. Первый человек, которого сделал их Нум-Торум.

– Их, – усмехнулся Ретиша. – Бог сделал нас, а не Нум-Торум.

И в этот же момент снова кто-то сильно ударил в стены землянки…

– А-а-а! – закричал что есть мочи Унху. – Кынь-Лунг, Кынь-Лунг. – И, вскочив на ноги, бросился к столу, схватив стоящую на нем фигурку всадника на коне, которого еще недавно вырезал Ферапонт из березы, начал поднимать его вверх и причитать: – Мув-керты-ху, Мув-керты-ху. – И бросился к лестнице, забрался по ней вверх и, открыв дверь, выскочил из землянки.

– Фу-у-у, – посмотрев на свечу, перекрестился Ретиша. Потом встал на колени, залез под скамью, достал из-под нее тонкую струганую доску и подал ее Ферапонту. – На, вырежи икону, а я ее вылью из золота.

– Царицу Небесную, – прошептал Ферапонт.

3

Воздух был звонким от