Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

– Отче наш, сущий на небесех!

Да святится имя Твое;

Да приидет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

Эта молитва была хорошо знакома Ферапонту, и, слушая ее, он все удивлялся себе, ранее набожному человеку. Что же это произошло с ним? Как же такое могло быть, когда он бежал из деревни, так сразу и позабыл о Боге, давшем ему жизнь, научившем его относиться к жестокому миру с покаянием и прощать людям зло, а не возвращать его?

А Феодосий продолжал молиться, и из его рук такое приятное тепло шло, успокаивающее, разгоняющее в стороны все невзгоды, как и собак, неизвестно откуда появившихся и накинувшихся на Ферапонта.

Глава 14

Злой Пэхт-Ики

1

О горе! Хлев для оленей, который прошлым летом вырыли Ферапонт с Ретишей и накрыли его крышей из веток, торфа и дерна, ночью кто-то вскрыл. И не сверху, а отворил тяжелый засов на двери и выпустил животных. Медвежьих следов, единственного животного, которому по силам было сдвинуть эту задвижку, не было. Может, их затоптали олени? Но и крови на снегу тоже нет. Ведь косолапый не упустил бы своей добычи, обязательно бы задрал одного или двух из них.

Мысль о том, что это дело Унху, заставляла Ферапонта приступить к допросу этого «большого человека». Но и он пропал, как и сова Слепыш.

Ретиша обыскал все потайные места близ их жилища, и его находка была неожиданной для него и Ферапонта. В огромном стволе гнилого дерева, с одной стороны присыпанным снегом, Ретиша нашел мешок из шкуры и в нем различной величины куски камней, как назвал их Ретища – «золотых самородков». Правда, золота дикого, болотного. И то, что это схрон тех самых угров, с которыми ушел к голове Пэхт-ики шаман вместе с Унху, Ретиша не сомневался. А доказательством этому стал тот самый идол лесного человека, лежавший вместе с самородками.

Золота было много. Взвалив мешок на плечи, детина Ретиша с трудом донес его до кузни. Растопив печь, согрел воду, обмыл его, взял самый большой самородок и, поднеся его к огню, стал внимательно рассматривать каждую из его сторон.

Ферапонт не выдержал своего бездействия в поиске оленей и сказал другу:

– Пойду к острову, посмотрю…

Но Ретише было не до него. Молча встал, проводил из кузни друга и закрыл за Ферапонтом дверь на засовы.

В землянке было пусто, печь остыла, а за ней и тепло начало выветриваться. Вооружившись луком, надев на ноги широкие снегоступы, Ферапонт отправился через болото к небольшому островку по оленьим следам. Чем дальше уходил, тем больше уставал. Снега было немного, снегоступы вязли в еще не замерзшем торфе, траве, цеплялись за мелкие кустарники, кочки. Но снять их он не решился, понимая, что тогда ему идти будет еще тяжелее.

Дымка начала затягивать небосклон. «Это, скорее всего, к теплу, к снегопаду», – подумал Ферапонт и прибавил шагу.

– Фи-ки-ки-ки, фи-ки-ки.

Птичий крик привлек внимание. Ферапонт огляделся по сторонам в поисках коршуна. Это, скорее всего, он издавал этот зов. Может, подранок, а может, готовится напасть на дичь.

До острова оставалось идти уже не так далеко, и поэтому старался не сбавлять хода, вытесняя из себя мысли об усталости.

– Крау-ау, крау-ау.

Прислушавшись к карканью птицы, Ферапонт понял, что это совсем не коршун, а, скорее всего, ворон. Давно он не видел здесь эту птицу, и понятно почему, сова, жившая у них, всех ворон, сорок поубивала, разогнала, даже паре коршунов, что жили невдалеке отсюда, покою не дала. Дошел до голубичника, невысокого кустарника, покрывшего своим серым ковром снег, вдавленный в торф копытами оленей.

Где же эта птица?

Двинулся и тут же обо что-то споткнулся и, не удержавшись, теряя равновесие, уперся на лук. Левую ногу отставил в сторону, посмотрел вниз, за что зацепился. Нет, это была не ветка и не кочка, а заячья шкура. Окровавленная, замерзшая, с кусками мяса на ребрах. Птичья работа. Где же ты, кликун, ворон или коршун? Сова бы зайца проглотила полностью, по размеру ему месяца два-три, зайчонок.

Всматриваясь вдаль, внимание Ферапонта привлекло черное пятно, лежащее на том месте, где был убитый зайчонок.

«Хоть бы только не спящий медведь».

Несмотря на страх, продолжил двигаться ближе и ближе к лежащему животному. Да, да это было животное, не очень крупное, медвежонок или, или… Очень трудно рассмотреть, кто. Натянув тетиву, прицелился, но что-то мешало ему сейчас разжать пальцы, чтобы отпустить стрелу. А ни топора, ни ножа с собой не взял, а вдруг мишка сейчас поднимется?

– Крау-ау, крау-ау.

Сильно взмахнув крыльями, поднялся в воздух Слепыш и, плавно развернувшись, сделал круг между лежащим животным и Ферапонтом.

– Ой ты молодец! – вырвалось из уст охотника. – Иди сюда, иди, Слепыш, Слепыш! – медленно отпуская тетиву со стрелой, позвал сову Ферапонт.

Птица села рядом с животным и снова, несмотря на то что она выше голубичного кустарника, тут же слилась с ним на его пестром фоне. А вот желтые фонарики его глаз ярко блеснули в последних лучах солнца, закрывающегося облаками.

– Ки-ки-ки, – позвал к себе Слепыш Ферапонта.

Что же это за животное? Приблизившись еще немножко к нему, вроде бы не вся шкура у животного черная, местами с белой проседью и пятнами. Нет, это не медведь, а лось или олень, может, в крайнем случае росомаха.

Еще сделал несколько шагов вперед. И вдруг Слепыш, легонько взмахнув своими огромными крыльями, прыгнул на это животное и, потоптавшись на нем, снова развернулся к Ферапонту и продолжал смотреть на него.

Животное и не двинулось под тяжестью птицы, значит, было убито или умерло. Эта мысль расслабила Ферапонта, сняла напряжение, и он, увеличивая шаг, направился к нему.

Но это было не животное, а Унху. Охотник присел перед ним, взял «большого человека» за ладонь, она была не закостеневшей, мягкой, даже немножко дрожала. Приподняв голову Унху, похлопал пальцами по щекам. Губы Унху начали двигаться, борода, забитая снегом, затряслась.

«Видно, ранен», – подумал про себя Ферапонт и, подставив под спину Унху свое колено, начал сильнее тормошить его лицо.

«Большой человек» начал приходить в себя, морщиться, скорее всего, от боли, хватаясь