Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

включая Казакию (то есть южные регионы России, дающие ей выход к Черному и Каспийскому морям) и Итиль-Урал (то есть регион Поволжья, связывающий Центральную Россию и Сибирь). Такие дела, как сказал бы Курт Воннегут.

Хотя послевоенное экономическое процветание продолжалось при Эйзенхауэре (став поистине золотым веком для обычного американца, как белого, так и цветного), уже тогда стали появляться первые признаки того, что это уникальное, а не естественное или тем более постоянное положение американской экономики.

В 1958 году одиннадцать европейских стран наконец объявили о конвертируемости своих валют, за ними скоро последовали другие, и в то же время США сами столкнулись с отрицательным сальдо платежного баланса. Американская экономика забуксовала в том году, что стоило рабочих мест 5 миллионам американцев и снова породило страх полной депрессии. Администрация Эйзенхауэра была потрясена, увидев, что доллары и золото утекают из Казначейства. Но этот поворот колеса фортуны показывал, что динамичная промышленность Западной Европы и Японии стали наконец сильными конкурентами[240].

Но пока что США могли беспрепятственно наслаждаться, по выражению Кристофера Лэша, «великим барбекю 50-х годов». Никогда еще в истории – и США, и мира – не было такого, чтобы статистически значимое количество рабочих получало «семейную заработную плату» (family wage), то есть такую, что позволяла бы одному работающему члену семьи содержать неработающую жену и детей. Никогда еще в истории США простой рабочий не мог с легкостью получить недвижимость. К концу 1950-х годов из 44 миллионов семей в США у 31 миллиона во владении был собственный дом. За 10 лет (с 1948 по 1958-й) в США было построено 13 миллионов новых домов (из них 11 миллионов в пригородах). Впрочем, в первые 30 послевоенных лет процветал практически весь мир, по обе стороны железного занавеса. Не зря 1945–1975 годы называют «славным тридцатилетием». Тем не менее по мере того, как былые конкуренты США оправлялись от разрушений двух мировых войн, возникал вопрос: а как долго может продолжать работать такая система в США?

Этот вопрос постепенно назревал и в важном для американского общества расовом аспекте. На рубеже XIX и XX веков США крепко завернули гайки в расовом вопросе (тогда он преимущественно сводился только к проблеме чернокожего населения США). К середине века, особенно после того, как расистские доктрины были дискредитированы злодеяниями национал-социалистической Германии, и начался процесс деколонизации, сохранение системы открытой расовой дискриминации в южных штатах США становилось все более и более накладным для США делом. По мере того как увеличивалась доля чернокожего населения в крупных городах северных штатов и сами чернокожие во все больших количествах голосовали за Демократическую партию, внутри которой увеличивался вес левого крыла, ей все труднее было сохранять единство. С внешнеполитической точки зрения одновременная проповедь демократии, свобод и прав человека подрывалась тем, что в США существовала система дискриминации по расовому признаку – об этом говорили государственные секретари Маршалл, Ачесон, Раск. Решение Трумэна интегрировать американские вооруженные силы в 1948 году (то есть ввести совместную службу негров и белых) и его неожиданное переизбрание положили начало двум процессам. Во-первых, началу либерализации расовых отношений в США. В вооруженных силах такая политика была настолько непопулярна, что армия затягивала ее реализацию до самых выборов 1948 года, надеясь на победу кандидата от республиканцев; и только после переизбрания Трумэна с большой неохотой вынуждена была исполнять его решение. Во-вторых, решение Трумэна вызвало к жизни региональную третью партию (Партию прав штатов), которая показала белым южанам, монолитно голосовавшим за Демократическую партию на протяжении нескольких поколений, что они могут одновременно голосовать и не за демократов, и не за ненавистных республиканцев (считавшихся партией большого бизнеса северных штатов). Именно такие партии приводили к постепенной эрозии влияния Демократической партии и прокладывали путь к тому, что южные штаты из монолитно-демократического региона станут монолитно-республиканским.

Эйзенхауэр расширил и углубил либеральную политику Трумэна в вопросе расы. Именно при нем Верховный суд США принял решение по знаменитому делу «Браун против Совета по образованию», в котором признал сегрегацию в государственных школах незаконной. За этим последовало обострение борьбы за гражданские права негров: с одной стороны, негры и сочувствующие им белые либералы, с другой – белые южане-консерваторы, организовывавшиеся в Советы белых граждан. Чтобы обеспечить на юге интеграцию государственных учебных заведений (совместное обучение белых и цветных), президенту Эйзенхауэру пришлось в 1957 году отправлять войска, настолько было сильным возмущение против нее.

Тем не менее в 1950-е годы по этому вопросу еще сохранялась ясность, по крайней мере с точки зрения самих американцев. Большинство американцев (и, разумеется, большинство негров) было против сегрегации, считая ее аморальным и непрактичным институтом, но в то же время сугубо региональной проблемой, которую можно легко решить с помощью политической твердости и доброй воли. Проблема этого взгляда заключалась в том, что Америка была создана и существовала как расистское государство, и ее многие важные государственные формы и черты появились в момент пика антинегритянского расизма, на рубеже XIX и XX веков (например, еще в годы Второй мировой войны в 30 штатах из 48 были запрещены браки между белыми американцами и неграми). То есть невозможно было одновременно и уничтожить сегрегацию, и оставить нетронутыми столпы американской экономической, социальной и государственной политики, которая так нравилась бенефициарам «великого барбекю» 1950-х годов. По словам замечательного американского историка Майкла Линда: «Превосходство белых было так переплетено с американскими частными и государственными институтами, что его нельзя было убрать, не разорвав всю ткань общественной жизни»[241]. Но о «революции гражданских прав» и ее влиянии на США будет рассказано в следующей главе. Для нас, однако, важно здесь заметить, что решение Верховного суда по делу Брауна и последовавшее обострение расового вопроса в США означало, что и в сфере национальной политики был задан тот же вопрос, что рецессия 1958 года поставила в сфере экономической политики: как долго может продлиться такая система в США?

В военном отношении этот вопрос уже был задан. 4 октября 1957 года СССР запустил первый искусственный спутник земли. Это означало, что в распоряжении СССР есть средство доставки, способное поразить американский континент. Слова Кертиса ЛеМея, произнесенные в 1945 году – «[В следующей войне] расстояние будет академическим термином и времени на подготовку не будет», – стали на шаг ближе к воплощению. Тем не менее «момент Спутника» не только серьезно напугал американцев, но и увеличил опасность перехода холодной войны в горячую. Почему? Потому что создание такого оружия представляло собой реальную угрозу для американцев, но в то же время у Советского Союза его не было (пока что) в достаточных количествах, чтобы работал принцип «взаимного гарантированного уничтожения». Тем самым у США появлялось окно возможностей, в ходе которого они могли