Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

"Ну и хорошо, - решил он через пару ударов сердца. - Они подумают, подберут. А там… у нашего дуба… мама, папа, всё… скажут".

Дед, будто почувствовав, что мальчишка снова начал думать слишком много, хлопнул ладонью по колену:

- Всё. На сегодня хватит. Иди спать, воин. Завтра будем дальше из тебя человека делать.

Когда всех наконец разогнали по лавкам, дом стал тише. Радомиру выделили его старую лавку под стеной, Милашу - рядом, "чтоб не забывал, откуда родом", Грозе - тот самый угол, где днём она присматривалась к дому. Отец ещё раз проверил засов на двери - не от врагов, от привычки. Мать поправила подушки всем троим разом, как будто они снова были мелкими.

- А Мирославы не будет? - вдруг выдохнул Милаш, уже лёжа. Слово сорвалось само.

В избе на миг стало тише. Доброслава посмотрела на сына:

- Это та самая ведунья, с которой вы к князю ездили? - уточнила она. - Про неё уже половина деревни шепчется: мол, лесная, с травами, с князем в одном дворе ходит.

- Она… - Радомир сжал и разжал пальцы. - Вернулась к своему кругу. У неё там свои ветки и корни. Мы… договорились, что каждый идёт своей тропой.

Дед хмыкнул:

- Правильно. Если у человека своя тропа есть - туда и идти надо. Но… - он прищурился, - мы запомним. Неглупо, когда рядом с родом не только кузнецы, но и те, кто с лесом ладят.

Это "запомним" прозвучало так, что Радомиру захотелось одновременно и улыбнуться, и завыть в подушку: уж очень ясно было, что дедовские планы только начали разворачиваться.

- Спи, - шепнула Доброслава, наклоняясь к сыну. - Завтра будем дальше мир править, а сегодня пусть хоть сны тебя не ругают.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам дома: к потрескиванию печи, к дыханию Милаша, к тихому, почти неслышному шороху - это Гроза, привыкшая спать настороже, устраивалась так, чтобы видеть и дверь, и окно.

"Дом, - подумала она."

Снаружи по крыше тихо прошелестел ветер, принёс запах далёкого леса - того самого, где сейчас где-то там ходит Мирослава. Лес будто напоминал: "Я не забыл. У каждого - своя тропа. Но пока вы живы - тропы ещё не раз могут сойтись".

Дом, где ждали, наконец притих. Только старый дед и бабка на своих лавках переглянулись: мол, "ну, началось". И, кажется, были этим совершенно довольны.

А на своей лавке Милаш ещё несколько моментов лежал с открытыми глазами и думал:

"Значит, имя мне всё равно дадут. Просто позже. Там. Дома.

И дед с бабкой своё скажут… А там уж посмотрим, кто кого переспорит: они, мама или… ветер".

От этой мысли стало не так страшно. Почти даже интересно.

Глава 18. Имя ветра

Утро в деревне начиналось обычно: куры, коровы, дым из труб, кто-то уже стучит топором, кто-то ругается у колодца. А у Милаша внутри всё гудело, как в перегретом горне.

Сегодня, по его внутренним ощущениям, был день "имени".

Вечером за столом прадед сказал многозначительное:

- Завтра, до того как роса сойдёт, покажем правнука дубу.

Для обычного человека это звучало как "пойдём прогуляемся". Для Милаша нет.

Он проснулся раньше всех. Полежал минуты две, уставившись в потолок, потом аккуратно, чтобы никого не разбудить, слез с лавки, поставил ноги на холодный пол и выскользнул во двор.

Воздух был свежий, с легкой сыростью - как будто ночь ещё не до конца ушла. На траве - серебристая роса. Ветер то шевельнёт края рубахи, то тронет волосы и тут же замолчит, будто присматривается.

Милаш усиленно думал о чем то своем.

"…Это хорошо или плохо?" - подозрительно подумал Милаш. То есть… Милый… то есть пока ещё именно Милаш.

Он уже успел привыкнуть к странной мысли: где-то там, в мозгах у деда и бабки, для него крутится какое-то особенное, взрослое имя. И если они его сегодня скажут, скорее всего назад дороги нет.

- Чего тут бродишь, как привидение? - раздался за спиной голос бабушки.

Он вздрогнул. Она стояла у порога, в платке, с заправлёнными рукавами, как будто она уже полдня работает, а не только что проснулась.

- Я… просто… - попытался оправдаться он.

- Правильно. Перед важным делом ноги сами на улицу несут, - кивнула она. - Иди умывайся. Прадед уже костяшки разминает, ему тоже не спится.

Священное место было не где-то далеко в лесу, а по-своему почти рядом: за огородами, за маленькой низинкой с ручьём, на холмике, где рос один-единственный дуб. Не такой огромный, как княжеские капищенские, но старый - корни местные, свои.

К нему и пришли четверо: прадед, прабабка, Радомир и Милаш. Отец с матерью остались в деревне - не потому что не хотели, а потому что так уж повелось: первый разговор об имени - на старших по отцовской линии. Обряд потом будет у его дома, у Любавы, со всеми.

- Ну вот, - буркнул прадед, опираясь на посох. - А ты переживал, что дуб убежит.

Дуб, понятное дело, никуда не убежал. Стоял себе, шуршал листьями - тихо, не по-осеннему, а как будто… слушал.

Прабка достала из-за пазухи маленький мешочек, вытряхнула на ладонь пару сухих зёрен, горсть соли и чуть хлебных крошек.

- На, старик, - сказала она, обращаясь к дубу так, будто это был ещё один член семьи. - Мы тут с тобой совет держать будем, не обессудь.

Крошки, понятно, в землю и укатились, но выглядело всё правильно: слово, соль, хлеб - как полагается.

- Садитесь, - велел прадед.

Они расселись на корнях, кто где. Радомир - чуть в стороне, будто сразу показывая: "я тут не главный, просто… присутствую". Милаш оказался напротив прадеда и прабабки - как на самом строгом семейном суде в мире.

Ветерок немного усилился. Не буря, не даже приличный порыв - так, шуршание, которое трогает листья и чуть щекочет уши.

- Ну, - сказал прадед, разглядывая внука. - Видим мы тебя, внук. Уже не тот, что за печкой сидел. Ноги выросли, голова тоже, слава богам. И, главное, глаза изменились.

- Как? - не выдержал Милаш.

- Раньше бегали, - отозвалась прабабка. - Искали, за кого спрятаться. А сейчас смотрят, как будто уже сам кого-то прикрывать собрался. Хорошо это.

Прадед кивнул:

- Мы вчера