Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

Мальчишка кивнул. Разговор у светца всплыл, как свежий след: волчья засада, ветер под лапами зверя, его первый удар.

- Рассказывал он, - продолжал прадед, - что ты не бросился первым под волчьи зубы, не стал "геройствовать". Сначала выждал, посмотрел, откуда помощь придёт, откуда ветер поддует. Потом уж ударил.

Он почесал подбородок:

- Это, знаешь ли, редкая вещь. Большинство либо бегут сломя голову, либо стоят, как вкопанные. А ты… сперва услышал.

- Это не я, - тут же возразил Милаш. - Это… ветер помог. И… Мирослава учила.

- Ветер всем дует, - фыркнула бабка. - Не всем в голову попадает.

Она чуть наклонилась вперёд:

- Ты не из тех, кто хочет командовать. И это, к слову, хорошо.

Прадед добавил:

- Но уже учишься владеть собой. Со страхом, с руками, с мечом. А с этим, мой ненаглядный правнук, жить попроще получится, чем с чужими головами на совести.

Он замолчал, давая словам осесть. Ветер, будто подыгрывая, на миг стих.

Милаш сглотнул.

Внутри всё-таки жила старая, упорная картинка: вот сейчас прадед торжественно поднимет руку, скажет громким голосом "отныне ты…", и мир станет другим.

- Я… думал… - осторожно начал он, - что… ну… сегодня… меня… нарекут.

Сказал - и покраснел, как мак. Будто попросил лишнюю ложку мёда.

Прабабка с прадедом переглянулись. Взгляд у обоих был совсем не насмешливый - скорее чуть виноватый, как у взрослых, которые знают, что собираются сломать чужое ожидание, но по-другому нельзя.

- Как мы уже вчера говорили. Наречение, - мягко сказала прабабка, - делается там, где ты родился. При твоей матери, при твоём отце, при том дубе, который тебя в первый раз видел. Мы за них печать ставить не можем. Не по-нашему это.

- Мы можем только… - прадед поискал слово, - примерить имя. Как кузнец меч к руке примеряет: удобно ли сидит, сбалансирован ли. Скажем, что нам по сердцу, а уж там, дома твои, пусть решают, закреплять или нет.

- А имя… - осторожно спросил он, - вы… уже… придумали?

Прадед хмыкнул. Это был тот хмык, после которого в семье начиналось что-то важное.

- Мы не на пустом месте решаем, - сказал он. - Смотрим, какой ты есть. Слушаем, чего от тебя мир хочет. Думаем чего род от тебя ждёт.

Он чуть наклонился вперёд:

- Скажи сначала сам: ты каким быть хочешь? Не в сказках, а по-настоящему.

В голове мигом вспыхнули героические имена: гром, молнии, драконы, всякая чушь. Но вспоминались почему-то не янычары с мечами, а совершенно конкретные лица: Радомир, который стоит, как столб, и держит землю под ногами; Гроза, которая вцепилась в волка, хотя сама была в крови; Мирослава, которая говорила: "Сначала слушай, потом проси. Не тяни ветер за шкирку".

- Я… - Милаш сжал пальцы в кулаки, - не хочу, чтобы от моего имени ждали, что я буду… всех подряд рубить. Или ходить, как дурак, грудь вперёд выпячивая.

Он задумался, подбирая слова.

- Я хочу… чтобы не стыдно было рядом с дядей. И с Грозой. И… - "с Мирославой" застряло в горле, но смысл был понятен, - и чтобы… помогало… слышать. Себя. Ветер. Людей.

Сказал - и сам испугался: вдруг это слишком много для одного имени.

Прадед молчал. Прабабка тоже. Только листья над головой шелестели.

Потом прадед медленно кивнул:

- Ну вот и всё. Больше нам и не надо было.

Он перевёл взгляд на дуб.

- Дерево, как думаешь? - спросил в полшутки.

Ветер, словно ждал реплики, вдруг шевельнулся сильнее. Дымок от крохотного костерка, который прадед всё-таки развёл у корней "для разговору", потянуло прямо к Милашу. Где-то наверху оторвался один лист и, покружив, шлёпнулся ему к ногам.

- Думает, что не дурак, - удовлетворённо подвела итог прабабка. - Вот и хорошо.

Прадед вздохнул, потер ладони - как перед серьёзным ударом молота.

- Я бы, - произнёс он, - дал тебе имя Владислав.

Слово разрезало воздух чётко, как хороший клинок - ремень. Внутри у Милаша всё подпрыгнуло.

- Влад… - медленно повторил он. - Слав…

- Не за то, чтобы людьми владеть, - сразу, серьёзно пояснил прадед. - Это глупость и грех, и живут так недолго и плохо.

Он ткнул мальчишке пальцем в грудь.

- За то, чтобы собой владеть. Тем, что в тебе есть: страхом, силой, словом, мечом. И славу свою иметь не от пустых криков на пиру, а от дела.

Кивнул на дуб:

- Видишь, ветка как шевельнулась? Ему тоже нравится.

- Владеть славой, а не гнаться за ней, - подхватила прабабка. - Чтобы, когда про тебя будут говорить "слышал про Владислава", - это было не за то, что ты где-то людьми помыкал, а за то, что встал, когда нужно, и не убежал. Чтобы владел славой доброго и честного человека. К которому любой может придти за советом жизненным и подмогой. Чтобы слава о твоем трудолюбии и способностях росла вместе с тобой. Чтобы в твоем жизненном пути все было славно и правильно.

Слово "Владислав" вертелось на языке, как новый нож в руке: сначала непривычно, потом вдруг - удобно.

В голове, как назло, всплыло: "А если я… не дотяну? Если имя окажется… большим, а я - маленький?"

- Я… - осторожно сказал он, - мне… нравится. Только… страшно немного.

- И правильно, - кивнул прадед. - Если имя совсем не страшно - значит, оно либо пустое, либо чужое.

Прабабка улыбнулась уголком губ:

- Запоминай: мы, старики, тебе имя советуем. Владислав. Мы благословляем тебя на него.

- Как вернетесь к себе, - добавил прадед. - Расскажете, как тут было. Если сердце у всех ляжет так же, и волхв скажет "ладно", тогда уже при всех скажут: "отныне ты Владислав". И уж тогда назад не отыграешь.

Милаш молчал. В груди было странное ощущение: как будто ему вручили очень красивую, очень дорогую вещь и сказали: "Пользуйся аккуратно, это пока твоё… но не до конца".

"Значит, я пока ещё Милаш, - подумал он. - Но уже знаю, кем… могу быть".

- Хочешь - можешь это имя пока внутри носить, - добавила прабабка, будто