Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

социальных конфликтов. Во время кампании и на протяжении всего своего правления вместо прежних великих коллективных стремлений – социальной справедливости, национального развития и социализма – Альфонсин даровал новую легитимность более скромному стремлению – демократии. «С демократией ешь, лечись и учись» – один из его самых известных лозунгов, в котором он стремился наделить само слово демократия определенным социальным и прогрессивным содержанием. Теперь императивом было принять демократию и укрепить республиканские институты и культуру как жизненно важную и удовлетворительную перспективу для страны. Самое прочное наследие он оставил именно в этой области: как раз тогда аргентинское общество, которое не показывало значительных признаков признания демократии в прошлом, начало ценить ее больше, чем когда-либо прежде.

Проект Альфонсина призывал общество в целом объединиться вокруг этой цели и оставить в стороне конфронтации прошлого. Но поддержать этот проект демократической вежливости просили тех же самых граждан, которые всего несколько месяцев назад подпитывали глубокие классовые конфликты и спираль насилия. Чтобы этот проект закрепился, гражданам предстояло измениться, по сути, нужно было построить новый демократический субъект.

Для этого Альфонсин и сопровождавшие его политические и интеллектуальные деятели взяли элементы из разных источников и объединили их в мощный нарратив. С одной стороны, они опирались на давнюю гражданскую традицию UCR и на несколько классических мотивов либерального республиканизма. Это уважение прав и гарантий, установленных конституцией; важность избирательного права и плюралистического обсуждения идей и стремление к консенсусу через институты, а не через корпоративные переговоры между группами интересов, которые были нормой в предыдущие десятилетия. К этим элементам они добавили идею, что существуют «права человека», которые должны иметь приоритет над любыми другими соображениями, – это, конечно, старая идея, но именно ее оппозиция диктатуре выдвинула на первый план обсуждения.

Эффективность этих представлений проистекала из того, как они переплетались с новым повествованием, известным как «теория двух демонов». Оно не было творением Альфонсина – оно возникло из голосов в движении за права человека до конца диктатуры, – но именно его правительство превратило эту теорию в государственную доктрину. Теория предполагала, что ответственность за насилие предыдущих лет лежит исключительно на военных командирах и руководстве партизанских организаций. Именно эти две довольно небольшие группы, одна справа, другая слева, развязали ужас, и в этом смысле они были в равной степени ответственны за него. Их осуждали с моральной точки зрения, не уделяя особого внимания их политическим проектам и социальной поддержке. Остальное население оказалось в ловушке между ними и стало пассивной жертвой насилия. Ответственность и участие общества в целом, таким образом, игнорировались, чтобы освободить его от груза вины и сделать готовым принять демократическое дело.

В результате из виду упустили два важных момента: высокий уровень гражданской поддержки диктатуры (особенно со стороны бизнеса) и тот факт, что другая, не менее значительная часть населения – и не только лидеры партизан – боролась за новый мир, не особенно заботясь о соблюдении демократических формальностей. Забыв обо всем этом, можно было сократить осуждающее отречение от прошлого и быстро перевернуть страницу.

Ви́дение, предложенное правительством Альфонсина, оказалось чрезвычайно убедительным для общества, которое хотело как можно скорее оставить прошлое позади. Глобальный контекст также сыграл свою роль: это была эпоха сдвига вправо, отказа от утопий и мятежных идеалов, которые характеризовали предыдущие два десятилетия. Модель прогрессивной демократической гражданской ответственности предлагала явное осуждение как зверств военных, так и фанатизма лидеров партизан, хотя в более патерналистском ключе она также дистанцировалась от наивных «молодых идеалистов», которые стали жертвами. Также уже не было времени ставить корпоративные интересы выше интересов страны: теперь пришло время положить конец чрезмерному влиянию профсоюзов и типичной перонистской риторике борьбы и сопротивления. Настало время диалога и консенсуса, а не силы или конфликта. Новая демократическая Аргентина не имела ничего общего с военным или партизанским, марксистским или перонистским прошлым.

Этот новый нарратив, начатый возвращением к демократии, неизбежно отразился на социальных идентичностях. Вера в рабочего как центральную фигуру долгожданных перемен, которая в предыдущие годы мотивировала как левых, так и перонистов, утратила свои позиции. Новый идеал гражданской ответственности неявно воплощался в «среднем классе». Действительно, победу Альфонсина интерпретировали как победу этого класса, якобы положившую конец ненадлежащему влиянию народного элемента в национальной истории. Многие предполагали, что с триумфом среднего класса произойдет возвращение к «нормальной стране», управляемой умеренностью, рациональностью, социальным миром и уважением к институтам. Даже политический словарь отражал это: преобладала тенденция заменять ссылки на el pueblo (народ) или los trabajadores (рабочие) другими, такими как la gente (люди) – категория, которая не оставляла места для воображения социальных различий.

Есть признаки того, что эта перспектива также проникла в мир народных классов. Поражение революционного движения, потеря доверия к перонизму и Всеобщей конфедерации труда (CGT) и ожидания, порожденные победой Альфонсина, вероятно, способствовали распространению среди них идентичности среднего класса, что произошло за счет гордости рабочего класса. В результате этого политического и культурного поражения демократия, провозглашенная в 1983 году, парадоксальным образом базировалась больше на упадке народных классов как политического субъекта, чем на их участии. Многие воображали, что этот спад участия укрепит новый демократический гражданский дух. Но последующие события показали, что эффект оказался противоположным: само гражданство и народный суверенитет в целом были лишены смысла.

Переломный момент Альфонсина (1983–1989)

10 декабря 1983 года Рауль Альфонсин вступил в должность, сопровождаемый огромным всплеском энтузиазма и надежд на глубокие перемены и – как обещала сама риторика правительства – на демократический переход. Энергия, с которой новый президент приступил к демонтажу аппарата безнаказанности, созданного вооруженными силами перед уходом, породил у многих чувство расширения прав и возможностей, идею, что на этот раз демократия наконец-то навязывает себя военной власти. Как только Альфонсин принес присягу, он отменил самоамнистию, объявленную военными, и создал Национальную комиссию по делам пропавших без вести (Comisión Nacional sobre la Desaparición de Personas, CONADEP), состоящую из независимых профессионалов, которая несколько месяцев спустя подготовила леденящий душу доклад о преступлениях диктатуры. Nunca más[217] быстро стал одним из самых влиятельных текстов в истории Аргентины. С этого момента «Никогда больше» превратился в лозунг, выражавший непоколебимую приверженность демократии.

А дальше последовал беспрецедентный случай: в 1985 году по приказу президента девять членов первых трех военных хунт, находившихся у власти с 1976 года, и несколько других высокопоставленных офицеров предстали перед гражданским судом. Судьи постановили, что не было «войны», которая могла бы оправдать их действия, и поэтому преступления классифицировали как преступления против человечности. Пять высокопоставленных командиров приговорили – некоторых к пожизненному заключению – и отправили в тюрьму.

Судебный процесс был первым в своем роде в мировом масштабе и установил стандарт для других случаев нарушения