Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

прав человека: это был первый случай, когда стране удалось осудить своих диктаторов в собственных судах. Ради баланса и в соответствии с идеей «двух демонов» Альфонсин издал еще один указ, предусматривающий, что руководство Монтонерос и Революционной народной армии (ERP) предадут суду, и их также осудили.

С осуждением обоих «демонов» Альфонсин стремился завершить процесс изучения прошлого. Но «Суд над хунтами»[218], как его называли, породил неожиданную динамику. Движение за права человека начало противодействовать правительству и оказывать на него давление, чтобы оно привлекло к ответственности всех виновных (оно также подняло упущенный из виду вопрос о соучастии деловых и финансовых секторов). По всей стране судьи начали расследовать дела других высокопоставленных военных командиров и даже командиров среднего звена, вызывая растущую нервозность в казармах. Альфонсин отреагировал мерой, которая должна была стать первым шагом на пути к разочарованию: в 1986 году ему удалось добиться одобрения Конгрессом Закона о полной остановке (Ley de Punto Final), который установил крайний срок для подачи новых обвинений. Пока он готовил другой закон, который ограничил бы ответственность командиров среднего звена, произошло военное восстание.

Во время Пасхальной недели 1987 года подполковник Альдо Рико занял казармы военной базы Кампо-де-Майо вместе с другими повстанцами, которых называли карапинтадас («раскрашенные лица», по камуфляжной раскраске, которую они использовали). На этот раз они не стремились устроить переворот, а требовали положить конец судебным процессам и оправдать репрессивные действия вооруженных сил. Восстание не повторилось в других казармах, но остальные вооруженные силы не были готовы его подавлять, что поставило правительство в трудное положение. В то же время наблюдалась массовая народная реакция в защиту демократии. Десятки тысяч человек вышли на улицы по всей стране. Толпа заполонила площадь Мая и двинулась к Кампо-де-Майо, оплоту армии. Все политические партии и организации всех типов однозначно поддержали президента. Это был решающий перекресток для зарождающейся демократии.

Альфонсин отреагировал нерешительно. Он принял требование мятежников лично прилететь на вертолете, чтобы встретиться с ними, и пообещал принять меры по ограничению масштабов судебных процессов. По возвращении в Каса Росада он обратился к собравшейся там толпе, используя термины, которые, по-видимому, оправдывали действия карапинтадас, и сообщил, что они сложили оружие. Он пожелал всем «счастливой Пасхи», заверил их, что «все в порядке», и призвал разойтись по домам.

Несколько дней спустя он представил Конгрессу Закон о должном подчинении (Ley de Obediencia Debida), который предусматривал, что военнослужащих до звания полковника нельзя судить, поскольку они считались обязанными выполнять любой приказ, который отдает их командование. Как и Закон о полной остановке, его приняли голосованием части Перонистской партии. Отношение Альфонсина и «законы о безнаказанности» – как их называло движение за права человека – породили глубокое разочарование: иллюзия, что сплоченность простых людей и общая воля могут победить силы власти, разрушилась. Магия 1983 года погасла.

Более того, уступка Альфонсина даже не породила спокойствие в казармах: на деле слабость правительства дала мятежникам еще больший импульс. Рико организовал еще одно восстание в 1988 году, а его коллега карапинтада Мохамед Али Сейнельдин сделал то же самое позже в том же году и снова в 1990-м. Однако сдержанность, которую демонстрировали вооруженные силы в подавлении мятежных членов в своих рядах, полностью отсутствовала в январе 1989 года, когда они направили всю свою мощь на подавление небольшой левой группы, движение «Все для Родины» (Movimiento Todos por la Patria), когда она попыталась захватить военные казармы в Ла-Табладе. В этом случае вооруженные силы даже тайно расстреляли некоторых из захваченных ими людей. После этого эпизода Альфонсин снова уступил военным и создал Совет национальной безопасности, который фактически позволил вооруженным силам участвовать в вопросах внутренней безопасности, что было запрещено законом.

В других областях администрация Альфонсина демонстрировала схожие колебания с частичными успехами, неудачами и упущенными возможностями. Отношения с Церковью были очень плохими. С самого начала церковная иерархия с опаской относилась к расследованиям нарушений прав человека, которые неизбежно показали бы – как и случилось – их причастность к репрессивному плану. Они отвергли судебные процессы над военнослужащими и призвали к «примирению». Они также взяли за привычку критиковать зарождающуюся демократию, в прогрессивном духе которой они видели признаки распространения безнравственности. Несмотря на это сопротивление, свободы слова стало больше, и президенту удалось провести два важных закона, легализовавших развод и обеспечивших общие родительские права. Но он не смог провести образовательные реформы, которые задумывал, когда созвал многообещающий Национальный педагогический конгресс, в котором в итоге доминировали католические группы. Тем не менее университетская жизнь и культура в целом процветали, отчасти благодаря возвращению художников и интеллектуалов из изгнания. Театр, телевидение, литература, эссе и кино (включая успешные фильмы «Потерянная республика», La república perdida, и «Официальная история», La historia oficial) – все было сосредоточено на ужасах диктатуры.

Альфонсин также попытался изменить свод законов, регулирующих профсоюзную жизнь, таким образом, чтобы ограничить власть бюрократии и в то же время ослабить профсоюзы. Высшее руководство CGT сплотилось, чтобы противостоять ему. Оппозиция со стороны сектора перонизма, контролировавшего Сенат, сделала реформу невозможной, поэтому правительство радикально изменило курс и попыталось заручиться поддержкой профсоюзных деятелей уступками, даже предложив им правительственные должности. Учитывая контекст жесткой экономии, ничто из этого не помешало CGT, возглавляемой Саулем Убальдини, занять в целом конфронтационную позицию, которая включала проведение 13 всеобщих забастовок.

Отношения с крупными бизнесменами были столь же напряженными, а попытки утвердить власть государства – еще более непоследовательными. Альфонсин критиковал так называемую patria financiera – интересы крупного бизнеса, наживающегося на финансовых спекуляциях, выступающего основным бенефициаром процесса либерализации. Вступив в должность, он заверил, что каждый из кредитных сертификатов, которые компании передали государству, когда оно решило национализировать частный внешний долг, проанализируют из-за подозрений, что многие из них были поддельными. Он также предложил пересмотреть банкротства, субсидии и мошеннические передачи компаний, которые одобрила диктатура. Самым скандальным было дело Papel Prensa, главной бумажной фабрики страны, владельцев которой вынудили уступить собственность трем ведущим газетам – Clarín, La Nación[219] и La Razón[220]. Хотя ничего из этого не произошло, неортодоксальное начало правления Альфонсина и вероятность того, что он продолжит все это, вызвали очевидную неприязнь со стороны делового сектора.

Во внешней политике он был деятельным президентом. Его величайшими достижениями стали разрешение спора с Чили по поводу демаркации границы в проливе Бигл (урегулирование было одобрено беспрецедентным референдумом) и соглашение о свободной торговле, подписанное с Бразилией в 1991 году. Последнее привело к появлению Общего рынка стран Южной Америки (Mercado Común del Sur, МЕРКОСУР), одного из важнейших экономических блоков в мире, в который впоследствии вошли Уругвай, Парагвай, а позже и Венесуэла. Что касается США, Альфонсин изначально занял независимую позицию, но вскоре она стала менее очевидной. Вступив