Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

В условиях гиперинфляции и отчаяния части населения в конце мая 1989 года через несколько дней после выборов по магазинам прокатилась волна грабежей, ставшая первыми крупномасштабными продовольственными бунтами в истории современной Аргентины. В ответ правительство объявило осадное положение и арестовало руководство Рабочей партии (Partido Obrero) – небольшой троцкистской группы, которую оно без каких-либо доказательств обвинило в организации нападений. Передачу власти пришлось перенести на полгода, поскольку уходящий президент, у которого больше не было никакой власти, не мог взять ситуацию под контроль. Альфонсин ушел в отставку с позором, став символом горького разочарования.

От Менема к Alianza: триумф неолиберализма

За годы правления Альфонсина мир изменился. С приходом к власти Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в США давление в пользу свободного рынка стало более агрессивным, чем когда-либо прежде. В 1989 году потрясенный мир стал свидетелем падения Берлинской стены, а два года спустя – распада Советского Союза. Капитализм теперь правил безраздельно. В то же время развитые страны начали демонтировать механизмы социального обеспечения, созданные предыдущими социал-демократическими или прогрессивными правительствами. По словам американского интеллектуала Фрэнсиса Фукуямы, наступил «конец истории»: глобализированный капитализм свободного рынка требовал признания его кульминацией человеческой эволюции. «Альтернативы нет», – провозгласила Тэтчер. Так называемый Вашингтонский консенсус[221] перевел этот императив в реформы, которые страны Латинской Америки должны были принять, – десять заповедей ортодоксальной экономической политики, отстаиваемые МВФ и Всемирным банком.

Диктатура уже предприняла энергичную попытку реструктурировать экономику и общество Аргентины в неолиберальном направлении. Но работа осталась незавершенной. После своего неортодоксального старта Альфонсин также сделал шаг в этом направлении, но не добился успеха. Хотя профсоюзное движение было ослаблено, оно все еще имело значительную долю власти. И что еще важнее, государство все еще сохраняло способность регулировать различные аспекты функционирования рынка и контролировало целые области экономики. Всему этому должен был прийти конец.

Люди, которые пережили травматический опыт гиперинфляции, осознали, что могут воспользоваться ситуацией. Тяжелые потрясения, вызванные полным крахом, и ощущение, что сам социальный порядок находится под угрозой, побуждали людей откладывать в сторону личные интересы и принимать любые меры, если они обещали стабилизацию. Дурная репутация, которую приобрела вся политическая система, также сделала людей более восприимчивыми к дискурсам, пропагандирующим приватизацию.

Годы спустя некоторые ученые обнаружили, что сторонники неолиберализма использовали ту же стратегию в других местах, и они окрестили ее «доктриной шока»: когда хаотическая ситуация повергает население в страх и смятение, правительство может приступить к «мерам спасения», которые в обычное время ни за что бы не были приняты. При разумном использовании хаос может стать великим союзником. В случае Аргентины, хотя исчерпывающих доказательств тому нет, возможно, что наиболее консолидированные сектора бизнеса и финансов спровоцировали гиперинфляцию, чтобы поставить политическую систему на колени (не только уходящего президента, но и того, кто победит на выборах 1989 года, особенно если им станет Карлос Менем, чья предвыборная кампания проходила с идеями и лозунгами, противоречащими предпочтениям правительства).

Вместо государственного переворота некоторые ученые видят в этом «рыночный переворот». Трудно доказать, произошло это преднамеренно или нет, но факт в том, что в период, предшествовавший выборам, сельские производители задерживали экспортные операции, а другие удерживали налоговые платежи, создавая финансовые проблемы. Это усугублялось поведением крупных компаний, которые не избавились от иностранной валюты и спровоцировали валютный кризис, поскольку они массово отказывались от аустраля, чтобы укрыться в долларе.

Как бы то ни было, за гиперинфляцией последовала программа самых радикальных неолиберальных мер жесткой экономии за всю историю страны. Более половины избирателей не голосовали за нее, но должны были принять ее как неизбежность. Аргентина пошла по пути полного электорального мошенничества. Вступив в должность, Менем сбрил свои каудильоподобные бакенбарды, сменил простую одежду на костюмы от Armani и удивил всех мерами, которые были диаметрально противоположны тем, о которых он заявлял ранее. Он также объединился с Альваро Альсогараем, ярым антиперонистом, который по иронии судьбы стал одним из его самых верных союзников. До выборов Менем скрытно налаживал связи с корпоративной группой Bunge y Born, а его первым министром экономики был вице-президент фирмы – первый из ряда ортодоксальных министров финансов. Самым известным был Доминго Кавальо, который курировал Центральный банк во время предыдущей диктатуры. Кавальо занимал эту должность более пяти лет – побил рекорд Мартинеса де Оса, – и во время второго срока Менема его сменил Роке Фернандес, «чикагский мальчик», пришедший из UCEDE.

После периода потрясений (который включал в себя еще больше грабежей, еще бо́льшую гиперинфляцию и экспроприацию срочных вкладов, обменянных на облигации, которые следовало обналичить в течение десяти лет), экономика начала стабилизироваться. С согласия значительной части профсоюзов разного уровня и почти всей Перонистской партии бо́льшая часть тарифной защиты промышленности и значительная часть субсидий были отменены или сокращены в рекордно короткие сроки (хотя некоторые субсидии на дискреционной основе сохранились для тех, у кого были контакты с правительством). Практически все государственные компании также приватизировали, включая крупную нефтяную компанию «Государственные нефтяные месторождения» (YPF). Кроме того, банкам разрешили создавать Управляющие пенсионными фондами и пенсионными накоплениями (Administradoras de Fondos de Jubilaciones y Pensiones, AFJP), которые предлагали индивидуально финансируемые частные пенсионные схемы.

Кавальо удалось полностью остановить инфляцию с помощью смелой шоковой программы, включающей конвертируемость национальной валюты – ею снова стал песо. В течение следующих десяти лет девальваций не будет, и один песо будет эквивалентен одному доллару. Налог на добавленную стоимость (НДС), взимаемый с потребителей, был расширен, чтобы включить продукты питания, и постепенно увеличился с 13 до 21 %, в то время как налоги на имущество, инвестиции и подоходный налог остались практически неизменными, что сделало налоговую структуру страны более регрессивной. Ликвидация регулирующего потенциала государства была почти абсолютной. Финансисты и инвесторы извлекли выгоду из ранее неслыханных прав и гарантий заниматься деятельностью по своему усмотрению, без контроля или ограничений.

Последствия этой политики оказались разрушительными. Десятки тысяч государственных служащих потеряли работу. Целые ветки железной дороги были закрыты в рамках приватизации – железнодорожная сеть сократилась с 35 000 до всего лишь 8000 километров – и в результате целые общины превратились в города-призраки. Конкуренция со стороны импортной продукции усугубила процесс деиндустриализации, начатый во время диктатуры. Многочисленные банкротства малых и средних компаний и предприятий оставили на улице десятки тысяч рабочих, техников и бывших владельцев бизнесов. Больше всего пострадал Большой Буэнос-Айрес: в 1990-х годах он потерял 5508 промышленных предприятий, и только за первые пять лет обрабатывающая промышленность ликвидировала 200 000 рабочих мест. К 1995 году безработица и неполная занятость достигли 33,8 %.

Как и во времена диктатуры,