Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

произошло. Многие рядовые лидеры считали, что Менем реализует переходную стабилизационную политику, после чего вернется к более типичной «перонистской» модели. В то же время в течение этих лет они нашли убежище в своего рода «микроперонизме», продвигая социальную справедливость в своих конкретных районах любым возможным способом и дистанцируя себя от действий национального правительства. Таким образом, перонизму удалось сохранить глубоко укоренившуюся обширную неформальную структуру в народе.

Хотя рядовые перонисты не ушли так далеко вправо, как их лидеры, расширение клиентелизма тем не менее повлияло на идентичность движения. Исторически перонисты опирались на активную фигуру рабочих и нарратив их борьбы с олигархией для защиты прав и достоинства тех, кто был ниже. Но в перонистском дискурсе всегда была другая, более пассивная ведущая фигура: бедные, обездоленные, которые не могли позаботиться о себе сами и, следовательно, заслуживали защиты государства (которое в первые дни движения воплощалось в материнской фигуре Эвиты).

Исторически перонизм принимал форму как борьбы с привилегиями, так и помощи обездоленным. Но теперь, после раскола Перонистской партии и ее сдвига в сторону клиентелизма, этот первый компонент ослабел. Перонизм все меньше был призывом бороться за достоинство и против несправедливости, вместо этого становясь обещанием помогать бедным, не обвиняя в бедности. «Лучшим» перонистом больше не был ни самый преданный борьбе, ни самый мятежный, как это было во время сопротивления, а просто «тот, кто дает больше». Оппозиция «тем, кто наверху» стала менее очевидной (и теперь презирали политиков, которые «не давали», а не высший класс в целом). Перонизм постепенно трансформировался из политической контркультуры в идеологию велферизма[227] и пассивности.

Распад государства также повлиял на ухудшение работы аппарата безопасности. Лишение финансирования полиции и низкие зарплаты только усилили соблазн использовать форму для личного обогащения. Деятельность по «самофинансированию» все больше смещалась от простых просьб о взятках к прямой организации преступных сетей, занимающихся воровством или торговлей наркотиками. Сотрудники полиции вскоре установили связи с органами судебной власти и другими лицами, обладающими политической властью, чтобы обеспечить свою безнаказанность. Таким образом, формы «тайного сбора» служили не только полиции, но и некоторым прокурорам и судьям, а также некоторым сегментам клиентелистской политики.

Эта «серая зона», в которой перемешались государственные чиновники и преступный мир, наиболее широко развивалась в регионах, наиболее опустошенных неолиберальной политикой, таких как Большой Буэнос-Айрес и на окраинах других крупных городов, где уязвимость населения создавала благодатную почву для появления зон торговли наркотиками или вербовки людей, желающих присоединиться к преступным группировкам.

В условиях массовой коррупции в полиции, политике и бизнесе преступная деятельность стала приемлемым вариантом для все большего числа людей из других классов. В период с 1985 по 2000 год имущественные преступления по отношению к населению увеличились в 2,5 раза. Самые высокие пики были зафиксированы в годы наибольшего экономического кризиса. Уровень насильственных преступлений также вырос, хотя и незначительно, гораздо меньше, чем имущественных. Уровень насильственных смертей вырос до уровня выше исторического среднего, но все еще был сопоставим с уровнем многих европейских стран и был значительно ниже среднего показателя по Латинской Америке.

Тем не менее общее чувство неуверенности охватило аргентинское общество, которое к началу нового века стало одним из самых запуганных в мире. Во многом это произошло потому, что пресса и определенные политические круги начали идеологически эксплуатировать эту проблему, связывая преступность с другими формами «беспорядка» в обществе, чтобы оправдать необходимость принятия жестких мер для восстановления якобы утраченного порядка. Без каких-либо определенных доказательств в годы правления Менема ряд голосов в правительстве и СМИ обвиняли в росте преступности иммигрантов из соседних стран.

Отчасти из-за этого провал прогрессивизма[228] Альфонсина и годы неолиберализма привели к появлению крайне правых движений, которые впервые получили народную поддержку. В стране с безликой демократией, где политические иллюзии развеялись, где политики, казалось, делили государственные богатства между собой, а отказ от традиционных этических ценностей и их утрата уступили место идее, что «все дозволено», открытая торговля авторитаризмом постепенно становилась все более привлекательной альтернативой.

Самым ярким примером стал громкий успех партии Республиканская сила (Fuerza Republicana) в Тукумане, созданной генералом Антонио Бусси, который был фактическим губернатором провинции во время диктатуры. Новая партия выиграла губернаторские выборы в 1995 году, вытеснив местную форму перонизма. После восстаний возглавивший их Альдо Рико также основал правую партию – Modin, которая стала третьей по значимости партией в провинции Буэнос-Айрес. Именно с этой партией в 1997 году бывший полковник был избран мэром Сан-Мигеля, города в провинции Буэнос-Айрес (позже он присоединился к Перонистской партии).

Сумма всех этих изменений ознаменовала раскол в истории Аргентины. Ви́дение общества, способного интегрировать выходцев из беднейших слоев населения, в эти годы было разрушено до основания. В политической модели, предложенной неолиберализмом, понятие «социального гражданства», предполагающее доступ к гарантированным основным правам, больше не существовало. Социальная жизнь претерпела заметную «деколлективизацию», поскольку все случаи социализации, доступные людям со скромным достатком, стали редки или вовсе исчезли. Для безработных или тех, у кого была нестабильная работа, профсоюзы больше не предлагали канал коллективного влияния в высокой политике. А политические партии, колонизированные деловым миром, представляли собой еще меньший выбор.

Погруженные в нищету, самые обездоленные слои населения не могли участвовать в национальной жизни даже в качестве потребителей, что, как все чаще настаивала реклама, было способом «стать частью страны». В результате осталась модель очень слабо выраженного политического гражданства или прямого самоисключения (то есть не быть частью страны, негражданство).

Идентичности и массовая культура в эпоху неолиберализма

Расширение неолиберализма имело глубокие последствия. Ценность государства и коллектива была принижена в пользу личности и частного. В то время как «современный» и успешный бизнесмен изображался как фигура, которая выведет страну из кризиса, и как пример для подражания, многие культурные послания, особенно в рекламе и сегменте массовой культуры, придавали новую обоснованность экстремальному индивидуализму. Представления о потенциальном счастье были связаны с вниманием к своим делам, зарабатыванием денег, готовностью ко всему, разрушением шаблонов, преследованием собственных желаний и полным отказом от любой коллективной ответственности. Речь шла о том, чтобы стать «победителем» и держаться подальше от «проигравших». С помощью рекламы людей призывали действовать без раздумий, следовать своим страстям без мыслей о затратах, потреблять, не считаясь с будущим; Just do it[229] – таков был лозунг тех времен.

Ослабление роли государства как интегратора и конец «общества, основанного на зарплате» – то есть занятости как основы жизненных проектов людей, – породили целый ряд последствий для культуры. Контакт с работой стал более фрагментированным и краткосрочным, что означало, что трудовые идентичности, которые были основой мира рабочего класса, ослабли. В какой-то степени бытие гражданином утратило конкретный смысл, и для многих