Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

местные либеральные лидеры, например, Альваро Альсогарай и Федерико Пинедо, связались с некоторыми из ведущих деятелей неолиберальной мысли, такими как Хайек, и начали продвигать свои идеи о необходимости свести роль государства к минимуму и предоставить рынок самому себе. Проблема заключалась в том, что значительная часть аргентинского промышленного сектора была не в состоянии ни с кем конкурировать – с открытием экономики многие компании неизбежно обанкротились бы. Это не имело большого значения для финансового сектора или экспортеров, которые хотели присвоить средства, использовавшиеся для защиты «неэффективной» промышленности.

Существовало политическое течение, которое решительно сопротивлялось принятию тех мер, что требовали эти сектора. Начиная с 1945 года внутреннее рыночноориентированное промышленное развитие и давление социальных движений объединились, чтобы создать общество с одним из лучших уровней распределения доходов и самым низким уровнем безработицы на континенте. Любая экономическая мера, которая подрывала «неэффективную» промышленность, также влияла на занятость и уровень доходов рабочих. Интересы народных классов и мелких и средних местных производителей частично совпадали. Для обоих было выгодно не только поддерживать защиту внутреннего рынка, но и останавливать «модернизирующую» политику, которую продвигали международный капитал, сектор крупных местных бизнесменов, банкиров и агроэкспортных интересов. Это частичное сближение медленно уступило место формированию оборонительных политических альянсов, которые, вовлекая не только мощное социальное движение, но и часть буржуазии и средних секторов, были непобедимы (наиболее заметными признаками стали частые пересечения между CGE и CGT и многоклассовая поддержка перонизма).

В значительной степени с этим была связана политическая нестабильность страны в предыдущие десятилетия. Наиболее экономически мощные группы могли управлять только путем государственных переворотов, которые, в свою очередь, не могли преодолеть сопротивление гражданского общества. Однако в то же время сопротивление было недостаточно сильным, чтобы победить интересы крупного финансового и экспортного капитала. Ситуация представляла собой своего рода тупик, в котором никто не мог твердо взять бразды правления республикой. Экономический маятник был его наиболее очевидным симптомом. Растущая спираль насилия, казалось, возвещала, что решающий исход в пользу той или иной стороны будет достигнут силой.

Политика и экономика, таким образом, тесно переплелись: чтобы скорректировать одно, приходилось иметь дело и с другим. С точки зрения правящих классов, необходимо было глубоко реорганизовать социальные связи, заставить мелких и средних предпринимателей адаптироваться к новому сценарию или погибнуть, быстро дисциплинировать рабочий класс, разорвать узы солидарности, объединявшие их с частью среднего сектора, восстановить социальные иерархии – короче говоря, разрушить основы, которые питали огромную жизненную силу народной политики. Используя термин, которым в то время начали оперировать некоторые правые деятели, необходимо было положить конец «популизму». И становилось все более очевидным, что Исабель не справится с этой задачей и что для достижения этих целей ограничения, налагаемые демократическими законами и институтами, следует устранить, по крайней мере на время. Перспектива диктатуры снова неумолимо замаячила на горизонте.

Наступление диктатуры

Диктатура медленно устанавливалась, пока Перон был у власти. «Наваррасо» установил ограниченную диктатуру в Кордове, а при Исабель северо-запад передали под военное командование. Сразу после падения Родриго стали очевидны планы общенациональной диктатуры. Исабель сама проложила ей путь в последней отчаянной попытке сохранить подобие законности. С одобрения CGT она обратилась к вооруженным силам, чтобы обеспечить управляемость, и поставила военного офицера с широкими полномочиями во главе Министерства внутренних дел. К сентябрю армия уже взяла под контроль 14 провинций и все больше вовлекалась в принятие правительственных решений. В октябре армия была уполномочена указом «уничтожить деятельность подрывных элементов» по всей стране. Очевидно, что эту «подрывную деятельность» вели не только партизаны. СМИ настойчиво представляли армию как лучшее решение для того, чтобы положить конец «промышленным партизанам» на фабриках – использовалось именно такое распространенное в те дни выражение, вводящее в заблуждение. Его применял лидер UCR Рикардо Бальбин и другие политики.

Наконец, 24 марта 1976 года военный переворот, спланированный заранее, без особых трудностей сверг правительство. Новая диктатура имела ощутимую и почти полную поддержку финансового и делового секторов, Соединенных Штатов и МВФ, Церкви и основных средств массовой информации. Она также получила пассивную поддержку значительной части населения, уставшего от ежедневного фона политического насилия и экономического кризиса. Люди верили, что военные вернут долгожданный порядок. Название, выбранное для нового режима теми, кто устроил переворот, – Процесс национальной реорганизации (Proceso de Reorganización Nacional)[209], – указывало на их истинные намерения. Хотя они пришли к власти под предлогом борьбы с партизанами (которые к тому времени уже были в значительной степени разгромлены), их цели были гораздо шире: они стремились заложить основу для глубоких изменений в стране.

Стратегия Процесса национальной реорганизации была двоякой. В частности, во время правления первого фактического президента генерала Хорхе Рафаэля Виделы военные развязали волну репрессий, не имевшую аналогов в истории страны: это выражалось в систематических похищениях, пытках и «исчезновении» тысяч людей. Вся операция проводилась в тени, скрытно. По всей стране возникло более семисот тайных мест содержания под стражей, большинство из которых также стали центрами пыток. «Оперативные группы», которые похищали и пытали людей, часто крали имущество своих жертв, а иногда даже заставляли их подписывать договоры на свое имущество. Сотни детей, лишенных личности, были похищены вместе с родителями или рождены в плену, переданы друзьям или родственникам похитителей или брошены в соответствующие учреждения.

Неизвестно точное число жертв казней и насильственных исчезновений. На основе оценок самих военных и конфиденциальных документов правозащитное движение в то время подсчитало, что общее число может достигать 30 000. Несмотря на трудности, связанные с регистрацией исчезновений – диктаторы призывали к молчанию и приказали уничтожить все связанные с этим документы, – на данный момент известны около 9000 имен и фамилий исчезнувших, хотя общее число, несомненно, больше (известны случаи, когда семьи предпочитали не сообщать о похищениях). Жертвы были по всей стране, но в основном в регионах, где социальная борьба была наиболее ожесточенной. Из задокументированных случаев 17,9 % были служащими, а 30,2 % – рабочими, подавляющее большинство составляли молодые люди в возрасте от 16 до 30 лет. Из общего числа 30 % составляли женщины, многие из которых во время плена систематически подвергались изнасилованиям, что было еще одним средством утверждения военной власти через жестокое навязывание мужского доминирования. Заключенные евреи или гомосексуалы часто подвергались особо садистскому обращению.

Жертвами стали не только политические активисты. Многие рядовые делегаты профсоюзов разделили ту же участь. В 1976 году бизнес-форум «Идея» (Idea) рекомендовал доносить на делегатов, и есть веские основания полагать, что некоторые компании, такие как Mercedes Benz или Ingenio Ledesma[210], сотрудничали с властями, передавая «черные списки» слишком требовательных работников. Также преследовались представители студентов и учителя, монахини и священники, стремящиеся помогать бедным, адвокаты политических заключенных, независимые журналисты и ученые, художники-диссиденты