Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Фершуера[300] – генетика, увлеченного вопросом наследования аномалий, который руководил Университетским Институтом наследственной биологии и расовой гигиены во Франкфурте-на-Майне. Менгеле, протеже Вершуера, защитил две диссертации, которые продемонстрировали его увлечение аномалиями человека: «Морфологическое исследование передней части нижней челюсти у четырех расовых групп» и «Исследование расщелин губ и нёба».

В июне 1940-го Менгеле был включен в состав санитарного корпуса клиники Касселя и направлен в дивизию «Викинг», которая принимала участие в Холокосте и потерпела сокрушительный разгром под Сталинградом. Получив ранение на русском фронте, Менгеле обрел характеристику «смело идущий в бой», поскольку спас товарищей, доставив их в тыл.

Отработав полгода в качестве эксперта расовой службы Главного управления СС по вопросам расы и поселения, Менгеле прибыл в Биркенау в лучах славы, с тремя орденами на кителе. Его назначение главным врачом цыганского лагеря не было результатом случайного стечения обстоятельств. Наставник Менгеле, профессор Вершуер, должен был провести исследование антропологии евреев и цыган. Вершуер ждал результатов. Лагерь, в котором работали Кремер, Клауберг, Шуман, Вебер, Бегер и Менгеле, превратился в огромное поле для экспериментов над людьми.

Вера Фишер рассказывает: «Эльфрида, капо, подбежала ко мне со словами, что в лагерь назначен необыкновенно красивый врач СС». Но прошло всего несколько дней, и женщины содрогнулись от ужаса, столкнувшись с ним.

Цыганский лагерь

Когда 31 мая 1943 года Менгеле вступил в должность, 10 000 человек уже были заключены в цыганский лагерь (BIIE) с 26 февраля, и семьи продолжали прибывать – с детьми, включая младенцев, и своими кибитками. Цыганский лагерь – лишь часть огромного пространства, которое построили сотни заключенных под надзором капо и которое возвышалось параллельно мужскому (BIB) и женскому лагерям (BIA). Этот новый прямоугольник – такой же длины, как и первый, но почти втрое больше.

Двое польских заключенных, Тадеуш Йоахимовский (3720) и Тадеуш Сыманский[301], в марте получили задание зарегистрировать цыган. Образ жизни цыган остался загадкой: СС разрешали семьям находиться вместе, не брили наголо, позволяли сохранять одежду и драгоценности, на которые цыгане покупали еду[302]. Тадеуш Йоахимовский объясняет: «На протяжении трех дней мы регистрировали цыган. И все это время люди вынуждены были стоять перед своими блоками от утренней переклички до вечерней. Когда перепись была завершена, эсэсовцы отправили в газовую камеру 1700 человек – больных сыпным тифом и выходцев из Белостока». Цыганам набивали номера новой серии, с буквой «Z», за которой следовал порядковый номер, затем их вносили в регистр. Позже их на несколько месяцев оставили без присмотра. В лагере не хватало воды, санитарные условия были ужасающими. Но для лечения родителей с детьми не было назначено ни единого врача или медсестры.

Следователь Пери Броад восседает в кабинете охранников, расположенном у входа в цыганский лагерь. Рая Каган рассказывает: «Его прозвали “цыганский король”». Броаду 22 года, у него лицо интеллектуала, маленькие мышиные глазки, продолговатый нос и пальцы музыканта – длинные и тонкие. Броад разработал новый метод допроса бунтовщиков и беглецов. Он мягко допрашивал их и улыбкой понимания добивался признания. «Этот эсэсовец был опасен», – заключает Регина Лебенсфельд, секретарь Броада в цыганском лагере в 1944 году.

Менгеле не торопился с выбором медицинской команды. Людвика Вежбицкая из Польши (35918) говорит: «В июне 1943 года, спустя несколько месяцев после создания цыганского лагеря, доктор Менгеле закончил набирать группу узниц для работы медсестрами в находящихся в его ведении больничных блоках <…>. Эти блоки были огорожены: 30-й отведен для женщин, 32-й – для мужчин. На задворках 32-го Менгеле разместил свою лабораторию».

В цыганский лагерь было назначено 30 врачей и 60 медсестер. Детей отделили от родителей, перевели в блоки № 29 и 31 и поместили под надзор еврейских и немецких узниц. Словачка Мальвина Герлих рассказывает (8979): «Я отвечала за отделение, где жили 25 детей».

Менгеле также нуждался в женщинах-врачах, которые бы занимались узницами женского пола. Труды 48-летней уроженки Нюрнберга, педиатра и аллерголога Люции Адельсбергер (45171) хорошо известны в Соединенных Штатах. Она работала в Институте Коха в Берлине и была исключена из него в 1933 году по причине еврейского происхождения. Узнав об этом, Гарвардский университет предложил ей должность, от которой Люция отказалась, поскольку ей не разрешили въехать в Штаты с матерью, парализованной в результате инсульта. «Я не хотела оставлять ее в руках бандитов и убийц». Мать Люции умерла за несколько дней до депортации, которая состоялась 19 мая 1943 года. «На пандусе отобрали трех женщин-врачей, потому что мы были нужны для цыганского лагеря».

Какого числа эти врачи были переведены в цыганский лагерь? В своих воспоминаниях Люция пишет – «сразу после того, как сошли с поезда». В безвременье лагеря немногие заключенные способны датировать события. Мы точно знаем, что в то время Менгеле еще не был переведен в Биркенау, и медиков отправили в цыганский лагерь только через несколько недель. В конце концов они встречаются с врачом СС. Адельсбергер не называет его имени, но мы понимаем, что это Менгеле. «Он принял нас всех вместе, почти любезно, и показался мне очень приятным человеком. Он не стеснялся в выражениях, рассказывая нам о болезнях, свирепствовавших в цыганском лагере, расписал наши ежедневные обязанности и щедро пообещал необходимые инструменты и научную литературу – перед тем, как исчезнуть». Цыгане были выбраны по причине того, что у них существуют три языковые группы: самую большую по численности составляли немецкие и австрийские цыгане, вторая состояла из богемских и третья – из польских.

Наступает день, когда трех женщин сопровождают от ворот к воротам с двумя собаками и Aufseherin, которая сообщает караульным пароль. Пройдя через ворота лагеря, Адельсбергер видит два ряда по девятнадцать бараков, разделенных переулком. Справа блоки пронумерованы четными цифрами; слева – нечетными. «Lagerstrasse полна мужчин, женщин и детей в цветастой одежде и платках. Слышны разговоры, крики, смех. Завидев караульного, все смолкают и бросают подозрительные взгляды, но затем снова принимаются за свои дела. Можно было подумать, что мы пришли в лагерь в канун деревенского праздника»[303].

Врачей размещают в предпоследнем бараке, куда эсэсовцы запихивали больных женщин и детей. У стен – трехэтажные деревянные нары. Каждые нары служили лежанкой для одной цыганской семьи. По словам Тадеуша Йоахимовского, красное одеяло закрывало «вход» в нишу, которая становилась «домом».

«Староста блока – профессиональная канатоходка: симметричное лицо овальной формы, смуглая кожа и бархатистые черные волосы. В своем белом тюрбане, завязанном спереди крест-накрест, она напоминала индийскую заклинательницу змей», – говорит Люция Адельсбергер.

Адельсбергер встретила немка Лора Динер[304], 35 лет, родившаяся в Гуэне в семье рабочих, которая должна была ей помогать. Лоре было 6 лет, когда отец погиб на войне, и 10, когда ее мать умерла от туберкулеза. Она выросла в детском доме. Компартия, в которую