Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

– Рули к участковому, разберемся.

Женщина та, что встряла в спор первой, подхватила оборванца под руку.

– Пойдем ко мне, дорогой, чай попьешь, отдохнешь.

Уазик просигналил возле окон участкового. Накинув на плечи китель с лейтенантскими погонами, к машине вышел сельский полицейский, недавно принявший должность. Выслушав вопрос начальства, он как-то странно смутился, стал переминаться с ноги на ногу, почесываться, объясняя, что всему виной старики – народ темный, суеверный. Говорят, у Еркебая детей не было, а этот русский зашел в дом, чай попил и говорит: «Хорошо у тебя, только тихо, надо двух детей». И ровно через девять месяцев жена родила двойню, оба – сыновья… Серик-тракторист черствую булку хлеба хотел скотине отдать, а подал через забор этому, через месяц выиграл стиральную машину-автомат.

– Документы проверял, как же… Больной человек, безвредный.

– Ерунда! – строго сказал капитан. – Привези его ко мне – проверим… Шляются тут всякие, потом скотина пропадает, люди жалуются…

Уазик рванул с места, запылил по главной улице в сторону райцентра. Участковый долго смотрел ему вслед. Угодливая улыбочка на его лице превратилась в насмешливую, а заискивающий взгляд стал насторожен:

– Держи карман шире, шеф, – пробормотал и сплюнул на землю. – Прошлый год прежний участковый уже проверил документы, недели не прошло – два барана сдохли…

– Старые люди знают, что говорят!

Волколаки

По старославянским поверьям волколаки – люди, умеющие превращаться в волков, и волки – в людей.

Со школьных времен носить бы Ваське Иванову кличку Иван Дурак из-за не сходящей с лица лубочной улыбки, если бы не одно «но»… С той же самой, будто нарисованной, улыбкой, он безбоязненно отвечал на тычки и пинки, беззлобно, будто в смех дрался, воздавая ровно столько, сколько получал. Сам никогда не начинал ссор, но не любили его почему-то многие, а Зинка люто ненавидела.

Они были ровесниками и соседями, их дома стояли через дорогу один против другого на самом краю села, дальше расстилалось просторное поле, за ним виднелась кромка тайги. Едва ли не с первых шагов Зинка считала себя сильней Васьки и, чуть что, пускала в ход свой единственный прием: ногти в лицо. В дошкольные годы Васька частенько ходил исцарапанным, пока однажды не озлился и не поколотил соседку. Царапаться Зинка перестала, но с тех пор смотрела на него вприщур завидущими глазами, презрительно кривила безгубый рот и не упускала случая высмеять. Она и дала Ваське прилепившуюся кличку Халбанур.

Он же в ответ на ее извечную злобу только добродушно улыбался. Услышав незнакомое слово, которое Зинка злорадно повторяла, тыча в него пальцем, Васька ничуть не обиделся, но с любопытством спросил, что это такое?

– Баран! Баран! – язвительно хохоча, заплясала Зинка.

Васька удивленно рассмеялся и пошел в школьную библиотеку, он был мальчик основательный и держал Зинку за полную дуру. В Малой Советской Энциклопедии, с помощью библиотекаря, он не нашел такого слова. Прочитал статью о баранах – в ней не было упоминания о породе халбануров.

Когда в другой раз Зинка, кривляясь, скакала между парт, как коза, и кричала: «Халбанур, Халбанур!», Васька с улыбочкой назвал ее дурой и халдой. То и другое было понятней, чем Халбанур. Зинка и была халдой, это все знали, но только с этого раза кличка пристала к ней на многие годы. Так и проучились Халда с Халбануром в одном классе десять лет сряду. Васька был твердым троечником, учился с ленцой, но легко, не отягощаясь зубрежкой, на каникулах работал с отцом-пастухом подпаском в совхозном стаде, Зинка работала телятницей при матери: она с ненавистью к Халбануру, он – с равнодушием к Халде.

Ваське нравилось вставать до рассвета, седлать коня, весело подергивавшего шкурой, нравилось, дождавшись окончания утренней дойки, вместо завтрака до распирания живота выпивать литра полтора парного, пахнувшего коровьей жвачкой, молока. После этого, будто боясь расплескать его в своем животе, он осторожно взбирался на лошадь, и они с отцом выгоняли скот на выпас. По пути обязательно встречалась Зинка с заспанным лицом, плетущаяся на скотный двор. Завидев Ваську, она оживлялась, вытягивала длинную шею, тонкие губы, нараспев голосила, щурясь и морщась от поднятой скотом пыли.

– Халбанур!

– Халда! – так же нараспев отвечал он и громко хохотал, если Зинка, увлекшись дразнилкой, ступала в свежую коровью лепеху.

Так они обычно приветствовали друг друга.

Васька жил с отцом и бабушкой, его мать была запойной и умерла, когда он учился в седьмом классе. Всегдашняя улыбка тогда кривилась на Васькином лице несколько дней сряду, но вскоре после похорон опять расплылась во всю свою обыденную ширь. Он был четвертым ребенком в семье: первые трое умерли в младенчестве. Бабушка, мать матери, очень любила единственного внука. Сухонькая, подвижная старушка, заядлая грибница и ягодница, она всегда одинаково одевалась: на голове платок шалашиком, простенькое коричневое платье повязано черным фартуком. От нее Васька знал, да и сам кое-что помнил, что его мать не баловалась ни водочкой, ни винцом, пока не похоронила трех младенцев, потом началось: месяц-два в рот не берет, после на неделю в загул. Бывало, понять не могли, где наберется рано утром или среди ночи. Иногда находили сорокалитровую флягу с брагой в навозе, выливали. Мать плакала, каялась, обещала бросить пьянку, потом все повторялось, пока не умерла.

Хорошего в жизни бабушки было мало, но оно было. Когда она вспоминала свою юность, лицо ее молодело, она улыбалась почти как Васька, выцветшие глаза обращались куда-то внутрь или вдаль, где слышался церковный звон, старинные русские песни, где под синее небо взлетали на качелях. В селе был храм Святой Троицы, на престольный праздник к нему съезжался народ из окрестных деревень, весело жил под телегами, готовил еду на кострах. Девки и парни водили хороводы, высматривали невест и женихов, сплетали ветки растущих рядом берез, пускали венки по речке.

Но радостные воспоминания бабушки будили ее память о последующих годах. Лицо старушки смурнело, как солнце при набежавшей тучке, четче выступали морщинки. Началась германская война, мужики ушли на фронт, но за Уралом случилась революция, и они вернулись с винтовками. Селяне радовались концу войны, носили красные банты на груди, красиво говорили о будущей жизни. Потом лапотоны-переселенцы, пропившие государев подъем, стали устраивать коммуны, опять пропились-проелись и начали отбирать хлеб у трудяг-работников. В Сибири случился новый переворот, коммунаров постреляли и разогнали, но вскоре забеспредельничали пленные чехи и всякая колчаковская нерусь, мужики ушли в партизаны. В село прибыл колчаковский генерал Розанов с чехами, перевешал с десяток лучших стариков из справных семей,