Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Васькин отец после смерти жены в другой раз уже не женился, даже в дом женщин не приводил, хотя частенько таскал на сеновал холостячек и брошенок. Компаний он не любил, попивал умеренно и чаще один, а деньги у него водились такие, что полдеревни ходило в должниках и, как водится, ненавидели пастуха, хотя он силой долгов не выбивал, но, не получив возврата займа, второй раз в долг не давал ни за какие слезы и мольбы.

Прежде его домом правила теща, Васькина бабушка, с которой отец уживался, как с родной матерью. После ее смерти сельская пьянь попыталась устроить в доме блатхату, но Иван быстро всех отвадил, хотя новой женщины так и не привел. Между тем дом все больше превращался в мужицкое общежитие, не смотря на то что привыкший к казарменному порядку сын каждый вечер мыл пол и посуду.

Отец порой вздыхал, оглядывая свое жилье, советовал сыну:

– Женился бы на доброй девке – и зажили бы, как при бабке. Да вот ведь судьбу на хромой козе не объедешь: у меня жизни не было и тебе так же.

– А сам-то чего не женишься?

– Переспать с бабой – одно, семью сделать – другое: сам видишь по Зинке. Это может только баба, да и то не всяка, мужику не дано.

Телевизора они не имели не из-за недостатка денег, а по ненадобности. Когда-то в Васькином детстве он был. Но бабушка и отец, привычные к крестьянской жизни, ложились спать, когда в других домах еще только включали телевизоры, а поднимались затемно, когда телевизор уже не работал. При этом обычно они даже не включали районный брехунок. Васька с малолетства привык к такому порядку. Вставал тоже рано и делал уроки. Так что телевизор по большей части вечерами был выключен, а потом сломался, и его вынесли в чулан, а другой не покупали. Васька служил радиометристом, мог бы и наладить его, но не хотел менять привычки.

Зато, сколько помнил себя, в дальнем углу висел черный картонный раструб районного брехунка. В раннем детстве он вызывал у малолетки непомерное любопытство: Ваське казалось, что за черной мембраной живут, поют, разговаривают маленькие люди. Каково же было его разочарование, когда, забравшись на стол и табуретку, он увидел две подковки магнитов и несколько проводков. В те годы соседи посмеивались над старинным ретранслятором, потом школьный музей предлагал поменять его блестящий кирпич с круглыми ручками настройки, но отец, темная душа, не дал.

Теперь брехунок молчал, оставаясь висеть в углу и вызывая восхищенное удивление случайных гостей. В противоположном углу поблескивала бабушкина иконка, но без чистого полотенца, которым была обвешана при хозяйке. Вечерами отец с сыном чинили седла и упряжь, готовились к лету. Отец сдал пушнину, добытую зимой, и теперь ловил волков возле совхозных корпусов и скотников. Награда за шкуру зверя равнялась хорошему заработку механизатора. В селе поговаривали о дурных деньгах на его сберкнижке. Наверное, и Зинка бесилась от того, что Васька не просил у отца денег на содержание дочки, а приперся с дешевой куклой. И жители села бывало скандалили: то ли из зависти к приработку пастуха, то ли из сострадания к собакам, иногда попадавшим в петли и кружала, хотя Иван не ставил капканов возле жилья, не калечил бездомных и отпущенных псов. Он мог бы одеть сына первым парнем и дать денег на расходы, но Васька считал себя слишком взрослым, чтобы куражиться за отцовский счет. И вот они снова жили вместе, ждали лета, выпасов, Иван наставлял сына на тонкости пастушества и промысла.

– Хоть зовут меня Оборотнем и наговаривают всяко-разно, что одних волков обдираю, других не даю зорить, а мои волки мне скот караулят. У них порядок, не то что у нас – соседа не тронь. Разве голод совсем подопрет… В нынешнем законе писано, что волка во всем Союзе должно убивать всеми средствами в любое время года. Во как! Прям как про нас, русских мужиков: всем поперек горла. Два логова знаю близь выпасов, не зорю, хоть нынче за волчонка платят как за матерого. И ты не тронь.

– На кой мне? Пусть живут, если не вредят.

Зинку Васька видел каждый день то на работе, то возле дома, в гости не напрашивался, но как-то она окликнула его со своего двора:

– Поколол бы дровишек, Халбанур?

Дровишек Васька наколол. В тот же вечер Зинка, приодетая, как на праздник, принесла ему дочку.

– Мать болеет, мне надо в клуб. Посиди!

Посидел. Зинка не вернулась к ночи, положил девчушку спать. Не пришла она за ребенком и утром. Васька ушел на работу, оставив дочку с отцом. Встретились они с Зинкой в корпусе, и он почувствовал, как ее трясет нутряная дрожь от желания, чтобы он спросил, почему не забирает дочь. Но дембель, с обычной улыбкой в ширину приклада, спрашивать ее ни о чем не стал, и Зинка разоралась на молодых телятниц.

Васька получил первую зарплату, после работы задержался. Выпивать с дружками не стал, зашел в сельпо, купил отцу сапоги, дочке платьице, себе рубаху. Когда вернулся домой – Татки не было. Отец сказал, забрала старая. Ну и ладно! Васька приоделся в дембельскую форму, пропал до утра, а к полудню привел в дом соседскую доярку Машу. Их огороды примыкали один к одному. Женщина была заметно старше Васьки и сильно этого смущалась. Тихая, добрая, даже робкая, она считала себя некрасивой и потому справедливо брошенной с ребенком. Отец сразу показал, что выбор сына ему по душе, назвав соседку дочкой. Один на один шепнул:

– С этой будет семья и дом не хуже, чем с твоей бабкой.

Наверное, они и правда могли бы неплохо ужиться, если бы не Зинка.

Халда ворвалась в дом, едва завидела в нем женщину, подняла такой крик, что та, опустив глаза, покраснела, затем оделась и молча ушла. Зинка же не пускала Ваську догнать, цеплялась за рукав кителя, орала поносные глупости, пока смущенная доярка не скрылась в своем доме и не заперла дверь. Он вырвался, стучал, но, сколько ни шутил через дверь, ни балагурил, ни высмеивал Халду, соседка его к себе не пустила, смущенно отказывая во встречах.

– От своего натерпелась, не хочу такой жизни.

В апреле зазеленела трава, полезла крапива у заборов, по улице забродили свиньи и куры, выискивая, чем