Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

поживиться, подошла пора выгонять стада на выпасы. Васька с нетерпением ждал этого времени. Ему нравилось вставать до рассвета вместе с доярками, седлать коня. И опять вместо завтрака они с отцом выпивали на ферме трехлитровую банку парного молока, затем он выгонял за село повеселевших телок. Следом гнал выдоенных коров отец. Всходило солнце, стада рассыпались по полю. Васька издали видел отца, улыбаясь восходу, вытягивался на крупе лошадки додремать недоспаное в короткой ночи. Всех-то дел – не допустить до телок отцовского племенного быка, не дать им уйти в тайгу. А там подоспел май, прогрелась земля. Едва поднималось солнце, Васька ослаблял подпругу, вынимал клацавшие по зубам удила из конского рта, наматывал на руку конец уздечки, бросал на траву телогрейку и досыпал.

Май – выпасы вперемешку с огородами. На подсобное хозяйство у пастухов времени не было, они посадили только картошку. Зинка же с матерью разбили у себя грядки и сажали зелень. Пригнав скот и возвращаясь верхом, Васька видел их задранные задницы, почему-то всегда повернутые к его дому, смеялся и подначивал обоих. Зато Татка ждала его каждый день, выходила за ворота встречать. Занятые женщины уже не препятствовали этому. Вскоре Зинка схлестнулась с залетным сварщиком и успокоилась, а Васька высмотрел другую доярку. Они учились вместе до восьмого класса. Она и тогда была бойкой девкой, хлебнув взрослой жизни, прогнала мужа-пьяницу, и огрубела. Но Ваську это ничуть не смущало, а отец был рад любой хозяйке, лишь бы непьющая и работящая.

Эта доярка ленью не маялась: перестирала, перегладила все белье, выскребла из дома грязь, хотела выкинуть допотопное радио, но отец с сыном в один голос отстояли его. Пастухи снова стали спать на проглаженных простынях, а на окнах появились занавески. Вскоре Зинка прогнала своего сварщика за какие-то грехи, попробовала орать на новую Васькину жену при людях. Та уперла руки в бока и дала ей такой отпор бранью, что отбила всякую охоту к ссорам.

Отец был доволен хозяйственной снохой, но слышал, как по вечерам она в горенке стрекотала, что бензопила, догадывался, что это не ласковое воркование, но не мог понять растущего раздражения женщины. Васька, хоть и улыбался, как прежде, но перестал шутить и хвалить новую жену, как это было в первые дни их жизни. Вскоре старому пастуху удалось подслушать бранные речи.

– Ты что, и вправду дурак со средним образованием? Все село знает, что это Федькина дочка, а ты платишь алименты.

– Не обеднею! – сонно хмыкал Васька, стараясь перевести разговор в шутку.

Но жена только пуще заводилась от его непробиваемой тупости.

– На развод для начала подай! А то я как б… сплю с чужим мужем.

– Хотел! Не дает развода! – зевая, бурчал Васька, явно засыпающий.

– Да я ей матку выверну! – в голос визгнула полюбовная доярка. – Потом Федьку прижмем, пусть признает родную дочь и платит, коли не хочет жить с Зинкой.

– Федька – друг!

– И как от такого дурака детей рожать?

– Не рожай! У меня есть дочка. – Васька, завернувшись в одеяло, пошел на сеновал. Злющая бабенка в одной сорочке прошмыгнула следом за ним мимо Волчатника.

А окна уже залепила полночь и на рассвете надо вставать. Не нравились Ваське такие вечера: уйдет на сеновал, следом за ним прется новая женушка на испытательном сроке и все бухтит, бухтит, добиваясь своего.

Не договорились! И она ушла: хорошая хозяйка, но скандальная бабенка. За работы по дому прихватила половину белья, припасенного, светлой памяти, тещей и бабушкой.

– И что же это наш народишко так озлился? – вздыхал Волчатник.

Зинка на работе попробовала язвить по поводу недолгой семейной жизни. До бабьей драки дело не дошло. Доярка только облаяла ее, обозвав сельской потаскухой, и посоветовала:

– Забери своего дурака! Мне такой без надобности.

Вскоре опять схлестнулись два одиночества, две тоски, Васька жил с отцом, но время от времени оставался на ночь у Зинки, может быть, не столько для себя, сколько для радости дочки. А жизнь менялась. Совхоз объявили убыточным, прежнего, старого директора выжили. Он загрузил пожитки в зилок и уехал с семьей в город. Новый директор, присланный райкомом, прибыл на должность с двумя чемоданами, через год уехал на двух машинах. Красть стали почти открыто, но в соответствии с должностью. Новый директор – машинами, бухгалтер, зоотехник – мешками, ведрами – не только ссыльные тунеядцы и условно освобожденные уголовники, но и старожилы. Зинка работала уже бригадиром в корпусе, в некотором смысле была Васькиным начальником. Телятницы говорили, воровала, но это были только их догадки и слухи, с поличным ее не ловили.

На собраниях конторские сидельцы все чаще заводили туманные речи и намекали, что совхоз будет оставаться убыточным, пока зависит от распоряжений райкома и обкома. Дележка, слухи, перемены – все это обходило стороной дом пастухов и ничуть не портило их жизни, пока однажды испуганный непомерно растущими ценами отец не поехал в сберкассу, чтобы снять деньги с книжки и, чертыхаясь, вернулся ни с чем.

– От ить жизня, мать ейну еть! – ругаясь, выставил на стол бутылку. – Деду большевики обещали землю без налога – ограбили дочиста. Мать понуждали покупать облигации и даже не погасили, хоть мы голодали, меня обобрали и тебя ограбят… Похоже, власть ненавидит нас, как волков, и всяки начальники так же. Мы у них без закона: в любое время, любой хитростью, стреляй, трави, лови, изнечтожай, не осудят, тока порадуются…

Попьянствовав на дому вдвоем, поругав власть, пастухи снова вышли на работу.

Перестройка, о которой восторженно лопотали дикторы радио, входила в силу. Васькина или не Васькина дочь росла, была привязана к отцу и деду, они ее любили и баловали подарками. Все бы, наверное, так для них и продолжалось, пока однажды в Васькином стаде не пропала телка.

Когда Зинка на счетке, отводя глаза, сказала ему об этом, он не поверил, выгнал свое стадо из корпуса и заставил пересчитать. Точно, одной телки не было. Он даже вспомнил ее – пеструшку. Зинка при телятницах как-то странно стала орать: громко, но с покаянными глазами, что Васька запускал стадо в тайгу и дозапускался – волки задрали!

– Какие волки? – неуверенно рассмеялся он, обошел корпус и загоны. В то утро, принимая стадо, он не пересчитывал телок, доверяя телятницам и бригадирше. Но пеструшки не было. Куда могла деться?

Скот в селе приворовывали и совхозный и частный, но не заметить этого на выпасе Васька не мог. Поговорил с отцом, тот озадаченно почесал лысину: ворам отогнать незаметно в чистом поле со стороны тайги никак