Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

то весовщицей, одевалась по-городскому, обтачивала и красила ногти, даже в резиновых сапогах выставляла круглые коленки, смущая сельских мужиков голыми ляжками под непомерно короткой юбчонкой, флиртовала со всеми, обнадеживая блудными страстями, чем вызывала ненависть сельских женщин. Когда они начинали на нее орать, грозя расправой, она, презрительно усмехаясь, вытряхивала из пачки и закуривала дорогую сигарету с фильтром, затем презрительно спрашивала: «Нахрена вы замуж выходили, если не можете обеспечить мужей сексом?» На что те ничего не могли ответить и только громче несли всякую непотребщину.

Федька переступил через слухи и домыслы, взял ее в законные жены, хоть к деревенским работам она была неприспособлена. Счастливей от этого он не стал, по виду даже озлился: круче загорбатился его нос, сузились смешливые глаза, истончали сжатые губы, четче обозначились желваки на скулах, разве был теперь всегда аккуратно подстрижен и уже не походил на ежа. Жена его, как прежде, смущала местных и залетных мужиков, а он после смерти матери продал корову и без конца ремонтировал свой трактор. Зато гордился приватизированным жеребцом и в подпитии носился на нем по улицам.

Между тем простой народ все откровенней нищал, выживая огородами и подсобным хозяйством. Совхозное руководство распродало приватизированное имущество и разбежалось по городам. Сельский совет еще действовал, что-то распределял и получал зарплату. По селу прокатился слух, что через него должны раздать многодетным семьям гуманитарную помощь от Красного Креста. Что там в этой помощи – строили догадки, пока не подловили землемера с двумя коробками, в которых были консервы, крупы, масло.

Землемер, внук лапотона, присланного в село по Столыпинской реформе, был ненавидим работягами за мелочность и вымогательство при обмере огородов. Его жена работала бухгалтером в сельсовете, у них был только один сын и вдруг они получили две коробки помощи разом и только они?! Многодетные семьи подняли шум, пожаловались в Красный Крест. В сельсовет позвонили из прокуратуры, и вскоре старое здание загорелось среди ночи. Возгорание произошло так неожиданно, что сторож едва успел выскочить в тлевшей телогрейке.

В селе спорили и строили всякие догадки, но до пастухов эти дрязги доходили как из другого государства. Они ни от кого не ждали ни помощи, ни пособий, хотя Иван выработал сорокалетний стаж, имел пачку грамот от сельсовета, правления колхоза и дирекции совхоза. Опадал лист с осин и берез, попахивало стылостью осени, он затосковал по тайге и вскоре принес домой дорогую, красивую, старинную, но малострелянную двустволку с гравировкой и насечками.

– Зауэр, двадцатка! Поменял на свою старуху шестнадцатого, всего-то за хороший пропой! Теперь всем воля, хоть запейся. Совсем сдурели лапотоны.

Калибр был редкий, удобный, хоть и не медвежий. В придачу к ружью отец взял пачку новеньких гильз. Пастухи выкопали картошку, наблюдая и удивляясь молодым агрономам, работавшим по своем участке от темна до темна. Молодожены разобрали и попилили на дрова остатки конюшни времен основания колхоза, выкосили крапиву, вскопали землю и что-то посадили в зиму. С их ребенком водилась Лена, дочь соседки Маши. После попытки насилия и суда она замкнулась, избегала сверстников с их играми, помогала матери по хозяйству и с удовольствием забавлялась с ребенком, еще не вставшим на ноги.

В это беспутное, непонятное время Васькиному отцу исполнилось шестьдесят лет. Его радовало, что он может получить пенсию, но от одной мысли, сколько справок надо собрать и кабинетов обойти, настроение у него портилось. С бутылкой в кармане он пошел по пенсионерам узнать, как хлопочут о пенсии, но вместо них случайно вышел на почтальонку Люсю. Красивая женщина тридцати пяти лет была любима всем селом, знала всех и все обо всех, но так уж случилось, что дом Ивановых обходила стороной, поскольку писем им никто не писал.

Она закончила восемь классов и ушла работать, когда Васька готовился в первоклашки. Сколько себя помнил, он дурел от ее мягкого, душевного голоса. Сначала ему хотелось, чтобы у него была такая мать, позже – сестра. Своим чудным голосом Люся успокоила Ивана-волчатника и объяснила, что ничего сложного в оформлении пенсии нет, написала на листочке, какие справки надо собрать и кабинеты обойти, а потом еще и помогла в этом юному пенсионеру. Получив первый раз деньги за прошлый труд, Иван накупил конфет, печенья, разделив все на два пакета, один вынудил почтальонку Люсю положить в ее огромную кирзовую сумку, другой передал внучке.

Васька с отцом поменяли половину картошки у зачастивших в село грачей на четыре мешка муки и мешок сахара. Отец собирался в тайгу на промысел. Васька, подумывая о зимовке и будущей жизни, загрузил на лошадей половину муки, сахара, мешок овса, увез все в отцовское зимовье, поправил там крышу, застеклил окно, прикидывая, что и ему придется зимовать в тайге, стал строить конюшню из сухостоя.

Зима случилась многоснежной, отец охотился ни шатко ни валко, дольше отсиживался в зимовье, но мяса и птицы на прокорм хватало. Васька был у него на подхвате, бегал по путикам, проверяя капканы, готовил дрова. За пенсией они отправились по глубокому снегу на двух лошадях, рядом бежал повзрослевший жеребенок.

Люся не скандалила из-за того, что Васька привез отца с запозданием, и ей пришлось тайком держать у себя деньги, но мягко упрекнула таким чудным голосом, глядя на него так жалостливо и тоскливо, что у Васьки гулко застучало сердце в груди. На этот раз она даже засиделась в доме пастухов за их нехитрым таежным угощением. Люся знала всех в селе и многое обо всех, поскольку все любили с ней поговорить, но не разносила слухи. Васька глядел на нее, едва ли не разинув рот, от ее голоса так пьянела и томилась его душа, что он непроизвольно притиснул ее в сенях. Она не вскрикнула, не оттолкнула, даже слегка прильнула к нему через свою большую сумку, и в ответ на страстные поцелуи со вздохом прошептала:

– Бедненький! Измучила тебя Зинка? Приходи уж, но не с улицы, а со стороны сеновала!

Он пришел в сумерках, нашел лаз в заборе. Изба была не заперта изнутри, за дверью громко стрекотала швейная машинка. Васька постучал раз и другой, не был услышан и толкнул дверь. Люся сидела за шитьем в легком сатиновом платье и была еще привлекательней, чем в обычной одежде, с тяжелой сумкой, подняла голову, и наивное детское умиление в ее лице тихо переменилось на обычное, доброе. Ее комната была уставлена куклами, по большей части самодельными. Одну из них она обшивала. Васька про себя удивился пустой забаве тридцатипятилетней женщины, но ничего не сказал