Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

невозможно, оба пастуха по большей части здесь и находились. Если со стороны села – кто-нибудь из жителей все равно бы увидел. Приближение чужих волков вызвало бы переполох в стадах. Разве какой из своих, оголодав, тихим сапом отогнал и нарушил волчий закон.

На другой день Васька объездил и обошел таежную окраину выпасов, никаких следов пропажи не было, и он подумал на своих волков, ушлых, хорошо знающих местность, повадки пастухов и телок. Сказал об этом отцу, тот посопел носом, пожал плечами, падежа зимой на подкормку волкам почти не было, если по случаю, согрешили свои, то могут и расповадиться. Почесав лысину, отец сказал сыну, где поставить капканы и петли. Заготконтора волчьих шкур уже не принимала, вознаграждения не выплачивала, возмещение ущерба, прибыли от убийства не предполагалось, только слепая месть и предупреждение, чтобы кражи не повторялись.

Васька осерчал, что с ним редко случалось: за телку надо было отдать всю нынешнюю зарплату, а из следующей – половину Зинке за алименты. Он даже предполагал вора: здорового кобеля, которого не раз видел в бинокль. По неохотной подсказке отца он поставил петли и капканы на волчьем переходе. Добыча не заставила себя ждать. С отцовским дробовиком Васька подошел к обставленному месту и еще издали увидел, что кустарник изломан и погрызен. Волк, попавший лапой в петлю, лежал на боку, не двигался, пристально глядя в глаза пастуху, угрожающе показал ему клыки. Едва Васька приблизился, зверь, не поднимаясь, не сводя глаз с человека, вонзил их в лапу выше петли. Брызнула кровь. Васька вскинул ружье, с состраданием, жалостью и брезгливостью выстрелил.

Звука выстрела он не слышал, только почувствовал сильный толчок приклада в плечо. Свет померк в глазах, будто заряд хлестнул по голове. Он выронил дробовик и опустился на землю, ощутив колючую траву под ладонями. Затем в глазах кое-как прояснилось, но все как-то по-другому: и деревья, и погрызенный кустарник, и убитый волк. Ваське показалось, что он попал в какой-то иной, опасный, настороженный, мир и ощутил себя не Халбануром, а кем-то другим: осторожным, недоверчивым, мнительным.

«Разорвало, ружье, что ли?» – подумал с недоумением. Но ружье было целым и едко пахло селитрой. Убитый волк лежал на боку. Васька поднялся, безбоязненно подошел к нему, с удивлением увидел, что у убитого нет двух лап: передней и задней. Вместо них култышки, а из передней, перехваченной стальным тросиком, капала кровь.

Васька наклонился, вынул из кармана кусачки, освободил убитого от петли, накинул на плечо ремень дробовика и с нехорошим чувством, будто побил калеку, с тяжестью под сердцем, зашагал к выпасам. Беззаботно пасся скот, хрумкала травой оседланная кобылка и вдруг шарахнулась от него, захрапела, будто почуяла рядом зверя. Васька протянул отцу ружье, поведение лошадей того ничуть не озадачило: сын принес из тайги волчий запах. Но отец с удивлением всматривался в его глаза:

– Ты чо? Человека мочканул или чо?

Васька мотнул головой:

– Волка! Но чудного: двух лап нет, култышки.

– Так это Лисапед! – принужденно хохотнул отец, глядя на сына все так же пристально, как волк перед выстрелом. – Прошлой весной попал в петли возле фермы, передней левой и задней правой. Отгрыз обе. Думал, помрет, истечет кровью, а зимой видел его след. Выжил, урка, и сородичи не сожрали! Гляжу по следу, бегат, как лисапед, на двух лапах. Надо остановиться, поесть – брык на бок. Потом вскочит на две и опять чешет. Зайцев ловил, мышковал, а возле села его следов не видел. Поумнел, падла! Калеке жизнь в тягость, не переживай, считай, помог кончить с постылой судьбой.

– Не считается! – коротко и зло огрызнулся Васька. Прежняя беззаботная лубочная улыбка будто стерлась с его лица.

– Вернемся, водки выпей! Отпустит! – с пониманием посочувствовал отец. – Ты всегда был слаб на убой.

Шарахнулась от него и Зинка, когда он загонял стадо в корпус.

– Ты чего? – пролепетала с испугом.

– Чего? – мимолетно спросил Васька, не ожидая ответа, но, похоже, еще больше напугал свою до сих пор неразведенную. И она еще долго стояла, разинув безгубый рот и глядя ему в спину, потом, не дождавшись конца счетки, быстрыми шагами запылила по дороге к дому. Васька отвязал свою кобылку, прядавшую ушами, нетерпеливо ждущую водопоя. Она уже привыкла к новому запаху прежнего ездока. К Ваське подошла доярка Маша, та самая, тихая соседка, не выдержавшая брани и первого Зинкиного напора. Глядя на него добрыми глазами телушки, посочувствовала, думая, что внешние перемены несостоявшегося муженька из-за переживаний о пропаже:

– Мучаешься из-за телки?.. Не скажу, от кого из молодых телятниц, но слышала, что Зинка тайком увела ее к себе. Правда ли, врут ли, того не знаю.

Васька молча и хмуро кивнул, вскочил в седло, пустил кобылку рысью к дому, спешился возле Зинкиной калитки, прямиком пошел в ее сарай. С крыльца что-то возмущенно кричала теща, Зинка выскочила из коровника, загородив собой дверь. Он грубо оттолкнул ее и увидел пропавшую пеструшку. Телка задрала мокрую морду над ведром с пойлом и шумно выдохнула. Зинка повисла было на Васькином плече. Не оборачиваясь, с волчьим оскалом на губах, он стиснул ее горло и прижал к стене. Она придушенно заверещала:

– С тебя высчитают по весу, а я продам втрое. Покупатель есть! Вычет твой возмещу, алименты не потребую…

Он все так же молча вышел, вскочил на кобылу и зарысил в контору. Новый директор равнодушно выслушал его, ничуть не удивился, только, скривив губы в брезгливой усмешке, придвинул на край стола бумагу и авторучку:

– Пиши!

Васька написал. Зинка в тот же вечер увела пеструшку в корпус. Все все понимали, но дело замяли: попробуй докажи, что животина была скрыта в ее коровнике. Зинка перестала отпускать дочку к пастухам и проходила мимо Васьки, рассерженно задрав голову, издали бросая на него злые, испепеляющие взгляды. Вскоре она рассчиталась и уехала в город с дочкой и матерью. Через несколько дней ее дом занял городской дачник. Как оказалось, дом был продан еще до кражи телки.

– От шалава! – ворчал отец. – Все наперед продумала. Ты печать про развод поставь. А то забрюхатит ее какой-нибудь ханурик, и будешь платить за второго.

Васька не был против оформления развода, только сделать это стало непросто: сельсовет уже не расписывал и не разводил, говорили, надо ехать в город. А когда? И неохота! К его новому лицу соседи стали привыкать, но как звали Халбануром, так и продолжали звать.

Быстро менялись времена, устои, нравы, а с ними понятия справедливости. Конторские сидельцы уже вольно трепались о райкомовском беспределе, понуждавшем сеять то,