Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

А случилось все зимним солнечным днем. Отец открыл конюшню, чтобы его мерин с жеребенком размялись и проветрились. Волки набросились на них засветло, что случается редко, да еще во время гона, когда им не до того. Конь бросился в конюшню, сунул голову в дверь и стал лягаться, перекрыв путь жеребенку. Волки загнали малого в сугроб, облепили и завалили. Отец без ружья, с топором, пробовал отбить его.

– Кого там? Оскалились: вали, старый, пока самого не порешили! И чо думашь? Я, старый волчатник, испугался! Видать, правда, стар стал. Волки слабость хорошо чуют. – Отец свесил бороду на грудь, хмуро допил водку из кружки и резко вскинул голову: – Обставил я останки капканами, думал, вернутся волки. И знашь, кто воротился и крутится возле туши?

Думая о своем, Васька уставился на отца исподлобья.

– Лисапед!

– Я же его убил! И петлю с лапы снял!

– Знать, не убил! Твое счастье, что он тебе глотку не порвал. У волков это хорошо получатся.

– Быть не может! Я пихнул его, потом петлю снял.

– Умен, падла! Его след ни с кем не спуташь. Покажу! Обходит вываренное железо и пирует на остатках. Понятно, бирюк. Один. Сам по себе. – Отец с возрастом все чаще чалдонил, особенно если волновался, отходя от общепринятого в деревне, поправленного временем языка.

Васька не поленился, в тот же вечер осмотрел следы волков: и стаи – старые, уже припорошенные, и свежие – Лисапеда, который драл мясо с туши, лежа на боку. Ни с кем другим спутать его было невозможно. Как такое могло случиться, что крепкий на боль волк был без сознания, когда Васька снимал с него петлю, ни он, ни отец понять не могли. Решили, что картечина угодила в какой-то важный нерв, не то глупый охотник остался бы рядом с раненым зверем. «Однако я и правда – Халбанур!» – хладнокровно усмехнулся сам себе Васька и постарался забыть про тот выстрел.

Между тем встреча с волками возле зимовья переменила отца, будто звери убедили крепкого еще мужика в его немощи. Охотничий сезон закончился, но выезжать из тайги пенсионер отказался. Продукты были, оружие при нем, одиночество его не томило, конь знал, как отбиться от волков. Васька наколол дров и отправился в село пешком с пустым заплечным мешком.

Входила в раж сибирская весна, пробивалась зелень, все живое радовалось теплу и солнцу. А село ветшало: обнажился скрытый снегом мусор, бутылки, банки из-под пива и грязные пластиковые петы. Среди изб выделялся бывший Зинкин дом. Обшитый ярким покрытием, он выглядел каким-то нерусским, заграничным. К тому же перед каменным крыльцом со стеклянной дверью нелепо торчала из кадушки зеленая пальма. В пастуховском же доме со стороны огорода была выломана оконная рама. Пропали топор, пила, старое белье из шкафа и старый телевизор из чулана. Дров тоже убыло. Васька растопил печку, затянул окно куском полиэтилена. В кладовке оставались шкуры волков, погубленных ни за понюшку табаку: заготконтора не приняла их, сославшись, что нет денег, а потом и вовсе закрылась. Завернутые в крапивный куль, они остались незамеченными среди разбросанных вещей или ненужными ворам. Васька развернул их и вывесил во дворе, чтобы подсушить.

Дым из трубы, звуки хозяина в доме и шкуры привлекли соседа. Он хлопнул калиткой и крикнул: «Эй!» Васька вышел на крыльцо. У ворот стоял Дачник в цветастой заграничной одежде с выпиравшим, вислым животом. Лицо его было выбрито, на затылке головы, с глубокими залысинами, красовался короткий хвостик.

– А! Это ты, хозяин?! Молодняк крутился возле твоей избы. Подожгут, думаю, и на мой дом переметнется… А это что? – заинтересовался шкурами.

– Волки!

– Что стоят?

– Раньше платили одну только награду по сто двадцать, за сортность сроду не давали, и без того директорская пенсия. Что сейчас стоят – не знаю!

– А что хочешь?

– Пять отцовских пенсий!

Дачник подергал шерсть, протянул сквозь пальцы хвосты. Один оборвался.

– Первое дело – хвост, – заявил с видом знатока. – А так ничего! За три взял бы.

– Ну, давай за три! – согласился Васька. Оставлять шкуры в доме не было смысла, так же, как и нести их в зимовье, а продавать он не умел.

Дачник по-хозяйски снял шкуры с забора и направился к калитке.

– А деньги? – напомнил Васька.

– Сейчас принесу!

Он принес. Васька пересчитал, сотни не хватало. Указал.

– Сейчас нет, потом отдам!

Васька язвительно усмехнулся:

– Понятно! Потом суп с котом! – И ушел в дом, удивляясь скупости богатых.

Дом подсыхал. Надо было навестить друга Федьку, кобылу и почтальонку. Друг был в загуле третий день, то есть опохмелялся. Поигрывая крутыми бедрами, с вызывающей ухмылкой на лице из горницы вышла Федькина жена в одной тунике на голом теле. Видно, она долго спала, но была при этом уже умыта и причесана.

– Что выставила ляжки? – ревниво ругнулся Федька.

– Нельзя, что ли, перед дружком без сапог и фуфайки? – усмехнулась женщина и презрительно бросила: – Сельпо! – Затем отчетливо, по слогам: – Рет-ро-градство!

Федька недовольно хмыкнул длинным кривым носом, просипел каким-то ругательством, будто застрявшим в горле, проследил тоскливым взглядом, как жена неторопливо прошлась по кухне, что-то взяла, скрылась в горнице и тихо, со вздохом, пробормотал:

– Шалава!

Вскоре она опять вышла в юбчонке, колготках и кофточке, стала прихорашиваться перед зеркалом, как ухоженная, избалованная кошечка: оглаживала юбку, задирала кофточку, оголяя спину, ощупывая застежки бюстгальтера, делала это так долго и откровенно, что мужчины засмущались и вышли во двор. Кобыла была здорова, узнала хозяина, шумно втянула воздух влажными ноздрями и сунула их в Васькины руки, выискивая привычных угощений. Он дал ей сухариков, она осторожно смела их мягкими губами с его ладоней.

– Здорова и брюхата, – посмеивался Федька. – Хорошая лошадка, послушная, не то что мой урка-каурка. По виду друга ему явно не хотелось расставаться с кобылкой.

Почтальонка вместе с пенсией отдала Ваське письмо от Зинки, чем его сильно удивила. Тут же разорвав конверт, он прочитал его. Зинка просила приехать к ней, в город, для оформления развода. Но удивила она не этим, а не свойственной ей уничижительной просьбой и даже не намекнула на неоплаченные алименты. Васька прикинул, что пора бы поставить печать в паспорт, инициатива от Зинки облегчала хлопоты: она баба пробивная и проворная. Денег у него было много, и, слегка приодевшись в магазине Дачника, он решил съездить по указанному в письме адресу.

– Пойдешь за меня законным браком? – опять спросил Люсю.

– Молодой ты! – ласково глядя на