Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

сжег несколько домов. Их прогнали отряды партизана Щетинкина. И снова люди радовались, носили красные банты, говорили о светлом будущем и несколько лет жили справно, вполне довольные властью, пока эта власть не стала устраивать колхозы, силком сгонять в них крестьян под начало самых беспутных и ленивых, над которыми потешалось все село. Противившихся коллективизации облагали непомерными налогами, раскулачивали, обирая до белья, бросали в тюрьмы, ссылали и расстреливали.

Народ негодовал. На легковом автомобиле в село приехал главный районный чекист в красных революционных штанах, из бывших партизан, собрал селян: «Партизаны! Мы кровь проливали за Советску власть, а не за коммунистов. Встанем, как один, за свой народ и за свою землю!» Бывшие партизаны похватали винтовки, которые были в каждом доме, расстреляли устроителей колхоза, оседлали коней и ускакали на новую войну. Брату бабушки было тогда пятнадцать лет: босым, в одной рубахе без порток, он достал бердану, кинулся к лошади. Бабка схватила его за полу рубахи, парнишка вырвался, вскочил на кобылу и умчался следом за повстанцами. Только он один вернулся в село через десять лет больным туберкулезом, покашлял и вскоре умер.

От этих воспоминаний на глазах Васькиной бабушки выступали слезы.

– Перед войной-то и в колхозах зажили справно, а тут на те… Немец под Москвой! Опять голод, налоги, вдовы, сироты, калеки… Чуть поднялись – Микита стал скот отбирать: много держать нельзя, завтра будет коммунизм, там всем всего хватит…

Вот и получатся, лучше, чем сейчас, не жили. Кого там?.. Еще перед Ванькиной армией белый хлеб возили из города детишек порадовать, сладкий чай ребятишки пили только в шоферской столовой. Да вот беда, нынче песни петь перестали: выпьют – и все про политику языки чешут. Поди, опять к революции!

Васькин отец считался в селе малопьющим и обязательным мужиком с темной душой, за глаза его звали Волчатником, а то и Оборотнем. Летом он пас скот, зимой охотился, и тогда, три-четыре месяца кряду, Васька был предоставлен самому себе, но не избаловался волей при попустительстве бабушки. Он считал себя хорошим пастухом, а охотником – так себе, потому что не имел страсти к добыче и даже приносил отцу неудачи в промысле, если уходил в его таежное зимовье на осенние и зимние каникулы.

– Шибко уж ты умный, в мать пошел, – с досадой рассуждал отец, сидя возле жестяной печки. – Она и спилась-то от ума. – На промысле отец отпускал бороду с проседью, которая Ваське очень нравилась, и набирался таежного степенства. Блики пламени от печки и керосиновой лампы мельтешили по его лицу. – Зверь таких, как ты, далеко чует, а тайга не любит, – продолжал рассуждать, качая лысеющей головой. – Быват, бежит по тайге дурак с одной извилиной в башке, да еще с похмелья, на волков выходит, при их-то хитрости, на изюбрей подавно.

Васька умным себя не считал, думал, что он, как все, простой сельский парень, и тем был доволен. Среднего роста, в меру крепкий, с открытым простецким, курносым лицом, которое трудно представлялось, едва от него отводили взгляд, запоминалась разве круглые дырочки ноздрей да спокойная и глуповатая улыбка. И жил он, как все, не задумываясь о будущем, и судьба складывалась сама по себе без всякого напряжения с его стороны.

В конце февраля или в начале марта отец возвращался из тайги с запахом костров и хвои, с окладистой посеребренной бородой, после бани внимательно разглядывал себя в зеркало и поругивался:

– От ить чо! На башке волос все меньше, а по щекам больше, сползают, как снег с крыши, или как?!

Залысины у него были, сколько помнил себя Васька, а вот темечко редело с каждым годом. С бородой отец больше нравился не только сыну, но и теще, но упорно сбривал ее опасной бритвой, которую долго правил на широком ремне, том самом, которым порой грозил выдрать сына. После бритья он становился с виду лощеным, как чистая тетрадь с потасканной обложкой, со смешным помятым лицом и нелепыми губами.

– Помолодел? – со смехом спрашивал тещу.

– Куды там! – ворчала старуха с недовольным видом и гремела кастрюлями: – Извел мужицку красу, что городской ханурик. Ишшо галстук нацепи!

Отец добродушно посмеивался, он знал, что тещу раздражает не борода, а то, что он после бани примет на грудь две-три стопки и пропадет на пару дней. Однажды, побрившись после таежного промысла, он долго рассматривал себя в зеркало, потом намылил темечко и сбрил редкий волос между залысинами и плешиной.

– Хороша лысина мне, однако, к лицу, – сказал без смеха, выпил поллитровку, хорошо закусил и остался дома.

– Ну, прям управляюшший! – посмеивалась теща.

В десятом классе, весной, выпускники сельской школы вдруг восчувствовали привязанность друг к другу и даже к учителям. Наступило перемирие и в отношениях Халбанура с Халдой. После выпускного экзамена, пьянея от распахнувшегося перед ними будущего, одни упились вином и самогоном, другие бродили по околице, не зная как отметить знаменательный день. Ни Васька, ни Зинка тяги к спиртному не имели. Как-то само собой получилось, что они остались вдвоем у речки. Вода уже чуть припахивала тиной, пробовали голоса лягушки, ночь была темной, безлунной и теплой. Выпускники решили искупаться для прикола. Искупавшись, замерзли, прижались друг к другу мокрые и обнаженные, начали дурачиться. Ни с того ни с сего нахлынула юношеская страсть, они быстро, как кролики, совокупились, затем, отдышавшись и оглядевшись по сторонам, забрались на Васькин сеновал, где он ночевал каждое лето, и там уже основательно кувыркались до самого рассвета. Так и отметили окончание школы.

С виду ни она, ни он не придали этому значения, тут же будто и забыли о страстной ночке. Но при утренних встречах она по пути на скотник уже не кричала вместо приветствия «Халбанур», а он, выгоняя скот на выпасы, не обзывал ее Халдой. Хотя Зинка, как и прежде, язвительно щурилась и фыркала, он все так же улыбался.

Осенью его провожали в армию. «Армия так армия!» – думал Васька, ничуть не печалясь и особо не радуясь, в меру пьян и весел, он прощался с селом на два года. Зинка же на прощанье объявила ему с таким видом, будто схватила за руку в своем кармане: «Я беременна!»

– От кого? – простодушно спросил Васька, поскольку она все лето тусовалась с другими парнями, и вместо ответа получил сладострастную пощечину.

«Беременна так беременна!» – подумал, рассмеялся и на прощание затащил ее на свой сеновал.

Служба ему не понравилась с первых дней: многолюдная казарма, грубое хамство старших чинов, холуйское высокомерие старослужащих, но он терпел, и обычная