На краю - Александр Капков

– Какая у сына фамилия? – спросил он, пытаясь отвлечь ее от грустных мыслей. – Твоя?

– Нет. Твоя. Он – Андрей Антонович Изломин.

– И где он живет в Москве?

– В детском доме. Так вот. Я хочу, чтобы ты взял его к себе, когда вернешься. Как отец, ты имеешь на это право.

– Одного я не пойму, Лиза! Почему ты не сообщила мне раньше? Он прожил в детдоме три года! Почему?

– Да пойми ты! Я боялась. Время было, сам знаешь какое. Мои начальники тебя и в мыслях не держали. Зачем же я стала бы им напоминать об Антоне Изломине? А когда дядя твой сбежал, и меня назначили на операцию по его возвращению с твоим участием, я поняла, что пришло время сказать. Хуже уже не будет. Не злись на меня. Я сама не знала, как было бы лучше. Не знала и не знаю.

Они не спали всю ночь. И совсем не потому, что занимались любовью. Хотя случилось и это. Большую часть времени они проговорили. По очереди исповедуясь за все прошедшие годы.

– Я хочу сказать о твоем дяде.

Они сидели на кровати и смотрели на светлеющее за окном небо. Антон перебирал ее волосы, вдыхая их аромат.

– Напрасно он затеял игру с нашим ведомством. Его и мои начальники – люди без совести. Они согласились подыграть ему, потому что он им нужен. Точнее, нужны его люди в Европе. Но когда там, в Москве, решат, что все, хватит ему отплясывать, то не посмотрят ни на заслуги, ни на выгоду. Они ему бегства не простят. Никогда.

– Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю?

Антон нежно прикоснулся губами Лизиной щеки.

– И дядя Митя знает, что его судьба давно решена там, в московских высоких кабинетах. Мне кажется, он просто захотел отложить свою смерть. На время. Пока идет война с фашизмом.

– Они могут убить тебя. Я боюсь этого.

– Могут. Как и тебя. Но пока-то мы живем. Не хочу я грустить, Лиза. К черту все эти мысли. Знаешь, мне тоже стоит признаться. Мой дядя был прав, когда сказал, что я любил всю свою жизнь лишь одну женщину. Так и есть. И зовут ее Лиза Крушевина. Не повезло!

– Дурачок!

Прозвенел в тишине серебряный колокольчик ее смеха.

Глава двадцать шестая. Возвращение Одиссея

Майор Матвеев был на докладе у начальника 5-го отдела. Весеннее апрельское солнце 1939 года вовсю заглядывало в окна кабинета. И его лучи весело бродили по столу, покрытому зеленым сукном. Комиссар госбезопасности 3-го ранга слушал доклад и одновременно попивал чай из стакана с серебряным подстаканником. В блюдце перед ним лежали сушки. Он брал оттуда по одной, ломал и отправлял в рот по кусочку. Докладывал Матвеев стоя. Когда майор окончил, комиссар махнул рукой, приглашая сесть. Официальная часть завершилась.

– Выпей чаю, – мягким тихим голосом сказал начальник. – Я только им и держусь. Второю неделю сплю в кабинете. Аврал кругом. Ты мне скажи прямо, без экивоков. Будет толк от Столярова? Может, все же зря мы его выпустили. Наврет нам с три короба…

– Толк будет, – устало сказал Матвеев. Сколько таких вопросов задавили ему в кабинетах начальства – не счесть.

– Он уже есть. Учитывая, что мы узнали и еще узнаем.

– Вот и хорошо! Как и то, что решение по Столярову принимал сам нарком. Нам остаётся исполнять. А Столярова этого держи в узде. Не потворствуй. Я тебе так скажу. Любят старые кадры чересчур выпендриваться. Не к месту. А это что?

Он взял лист из рук майора.

– Представление на награждение отличившихся при выполнении задания.

Начальник стал читать:

– Капитан Крушевина, старший лейтенант Маловеров, лейтенант Чеколдин, сержант Сироцкий. Последний – посмертно. Представляешь их к ордену Красной Звезды. Добро. За немца – можно. Даже нужно. Буду ходатайствовать перед наркомом.

Комиссар как-то по-особенному произносил слово «нарком». С должным придыханием и в то же время по-свойски. Как бы ненавязчиво подчеркивал, что он далеко не посторонний человек товарищу наркому. Им и на должность поставлен, потому что облечен доверием. Комиссар на самом деле входил в ближний круг наркома. Звезд на поприще внешней разведки начальник пока не сыскал, да и вряд ли когда-нибудь сыщет. Он всегда и во всем ждал указаний, которые, надо признать, тщательно выполнял. Но для руководства внешней разведкой быть толковым исполнителем мало. Нужно иметь особые аналитические способности, обладать должным профессионализмом и самостоятельностью. Комиссар, по его, Матвеева, мнению, на этот пост не тянул. До майора доходили слухи, будто дни сегодняшнего руководителя отделом в этой должности сочтены. Но не потому, что не справляется. Наоборот. Говорили о повышении. Матвеев не торопился им верить. И все же они не казались ему беспочвенными39[39]. Слухи в их ведомстве, даже при полной закрытости информации, часто возникали не на пустом месте.

– Да и тебя не следует обходить, - продолжил комиссар, улыбнувшись. – Ты же планировал операцию, контролировал.

Глаза же начальника оставались холодными, с недобрым прищуром.

– Если бы не два твоих прокола, я бы уже все сделал. Но сначала Красушкин, потом Квасцов.

– Красушкин случайно был опознан немецким агентом, - спокойно сказал Матвеев, хотя и внутренне напрягся. - Что касается Квасцова…

– Да знаю я, что его готовил не ты, - перебил начальник. – Но вопрос-то возник. Сам должен понимать. А все же мы тебя поощрим. Обязательно.

– Спасибо.

Матвеев выжал улыбку.

«Врешь ведь, - подумал он. - Хотел бы, так наградил. Операцию планировал я, а от ее руководства меня практически отстранили. Не согласился бы нарком с тем, что Столяров сегодня больше ценен на свободе, и не привезли бы в Москву Щульца, сидеть в камере мне самому. А то и у стенки стоять».

– Я что у тебя хотел спросить.

Начальник хрустнул очередной сушкой.

– Как собираешься поступить с племянником?

Матвеев ответил:

– Считаю необходимым оставить Изломина в Москве. Он должен быть под рукой. На всякий случай.

– Оставляешь его на свободе? – уточнил комиссар. – По мне, так в тюрьме ему самое место. Надо – достал его оттуда, не надо – отправил обратно.

– Не считаю такой вариант предпочтительным, – твердо возразил майор. – Столяров – опытный разведчик. Если он согласился с тем, что Изломин вернется в