На краю - Александр Капков

Начальник тут же пошел на попятный. Разговор о дальнейшей судьбе Изломина проходил в кабинете наркома в его присутствии. За время проведения операции заместитель наркома, ее санкционирующий, превратился в главу НКВД.

– Пусть гуляет пока на длинном поводке, – сказал тогда нарком – Понадобится – посадим. Не понадобится – не посадим.

Поэтому напрямую он с Матвеевым больше не общался, только через начальника отдела. Тот и сообщил Матвееву о принятом решении.

– Да я не про это сейчас.

Отмахнулся комиссар.

– Где ты поселишь Изломина? Или у него своя квартира имеется?

– Квартира у него была. Но, уезжая по распределению после окончания университета, он ее сдал.

– А квартира Столярова?

– Стоит закрытой.

– Так может, пусть племянник и обоснуется в квартире дяди? Тому она долго не понадобится. Если понадобится вообще.

Матвеев опустил глаза. Он и сам подумывал об этом, и предложение начальства пришлось как нельзя кстати.

– Хорошо, товарищ комиссар! Я поселю Изломина в ней.

Начальник отдела одобрительно кивнул и бросил в рот кусок сушки.

«Судьба племянника Столярова решена. На время. Но что может быть более постоянным, чем временное? По крайней мере, в нашей стране», – подумал Матвеев.

Человек, о котором шла речь, спустя три дня после доклада Матвеева, сошел с поезда на вокзале одного областного центра. Здесь, на севере, весна тоже вошла в свои права. Снег постепенно стаял. Его остатки таились лишь в углах, недоступных для солнечных лучей. По обочинам проезжей части текли ручейки талой воды. Оглушающе радостно чирикали воробьи. Антон щурился, глядя на солнце, и шел по перрону, весело помахивая тощим портфелем. Когда он уезжал отсюда, вещей у него не было, да и быть не могло. И возвращался он таким же. Портфель Антон купил в Москве, чтобы положить в него самое необходимое: смену белья и бритвенные принадлежности. Кроме небольшой суммы денег, врученной в качестве премии, и паспорта нового, а старый бесследно исчез в недрах Лубянки, в карманах у него было пусто. Зато на него косились. И в вагоне, и на перроне. Слишком по заграничному он выглядел: демисезонное пальто из коверкота, твидовый костюм, купленный в Греции, кожаные коричневые ботинки известной чехословацкой фирмы «Батя». Поэтому даже демократичная на вид английская шерстяная кепка мало что меняла в его облике. Но особенно выделялся он, благодаря загару, который не исчез за время плавания на греческом пароходе, хотя большую часть времени пришлось провести в трюме. В Москве на него так внимания не обращали. Там загорелые иностранцы встречались гораздо чаще и не так бросались в глаза.

Его «Одиссея» наконец-то завершилась. Путешествие из Южной Америки в Европу длилось около трех недель. Пароходом они добрались до Афин. Оттуда уже на советском рыболовецком траулере - в Одессу и поездом в спецвагоне - в Москву. Еще неделю он сидел в тюрьме. Правда, на особых условиях. Отдельная камера, прогулки во дворе и трехразовое питание. На допросы его не водили. Антон прямо в камере, за принесенным ему канцелярским столом, подробно описывал свое пребывание за границей. День за днем. Когда закончил отчет, ему принесли листы с вопросами, тоже очень подробными. И он письменно отвечал на них. Затем Антона отправили в баню, вернули всю одежду и поселили в гостинице. Каждое утро следующих четырех дней за ним приезжал автомобиль и увозил на Лубянку. Там в своем кабинете его опрашивал майор Матвеев. В присутствии Мишеля и Сергея. Догадывался ли тот, что за время путешествия они вызубрили свою скорректированную версию наизусть и ни разу не сбились? Но противоречий он не выявил. Да и захваченный ими немецкий резидент Шульц, имевший чин подполковника в абвере, сделал свое дело. Так или иначе, но позавчера, двенадцатого апреля, все неожиданно закончилось. Майор Матвеев, вызвав его в последний раз, сказал, что он свободен. Относительно, конечно. Жительство ему определили в Москве, в квартире дяди. Она была двухкомнатной, с большой кухней.

– На одного слишком много, - заметил тогда майор. – Пора вам, Антон Юрьевич, обзавестись семьей.

– Я подумаю над этим, - пообещал Антон.

Вместе с другими пассажирами Изломин прошел к зданию вокзала и с некоторым удивлением встретил у входа Лебедева. Тот кого-то ждал, ищуще пробегая взглядом по проходившим мимо людям. Увидев Антона, Лебедев широко улыбнулся и шагнул к нему, протягивая руку.

– Здравствуй! – воскликнул Иван Сергеевич, сжимая Изломину ладонь. – Как здорово, Антон, что тебя отпустили! И выглядишь отлично. Даже загорел!

– Какими судьбами? – сухо поинтересовался Антон. Он-то не забыл, что его арест произошел в кабинете Лебедева.

– А я тебя жду!

Лебедев продолжал улыбаться, но менее широко и более натянуто.

– Откуда ты узнал, что я приезжаю? – спросил Антон и сам же ответил. – А, понятно! Тебя предупредили.

– Предупредили, – не стал отпираться Иван Сергеевич. – Но встречать не просили. Это я по собственной инициативе. Нам поговорить нужно.

– Хорошо, поговорим. Где? Здесь?

– Давай сходим в ресторан. Ты ведь еще не обедал? Ну вот. И у меня желудок подвело.

С самого утра ничего не ел.

В зале привокзального ресторана было немноголюдно. Раздевшись в гардеробе, они нашли пустой стол и сели. Лебедев, почему-то немного смущенный, повертел головой в поисках официанта. Антон тоже огляделся вокруг. Посетители, в основном люди приезжие, старательно поглощали пищу, не теряя времени на разговоры. Лишь ближе к пустой по этому времени эстраде сидела компания, чей стол ломился от еды и графинчиков с водкой.

– Геологи гуляют, – сказал Лебедев, проследив за его взглядом.

– Это ты по свитерам понял?

– Весна у нас - время начала полевых работ у геологов, - пояснил тот со знанием дела. - Уровень грунтовых вод сейчас максимален, потому они и отправляются в разведку.

Мужики в теплых вязаных свитерах под горло и в брюках, заправленных в сапоги, смотрелись на фоне остальных диковато. В обычный ресторан их в таком виде не пустили бы. Да и сюда могли себе позволить прийти граждане обеспеченные. Такие, как партийные и советские работники, инженеры, стахановцы, актеры, музыканты, писатели. Обыкновенным рабочим, не говоря уж о колхозниках, рестораны были не по карману.

К их столу подошла официантка, раздраженная женщина лет тридцати. Высокая и худая.

– Что будете заказывать, товарищи? – деловито и даже строго спросила она.