Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

если таким образом будут просыпаться обитатели дикого леса, пробуждений в их жизни останется не так много. Как только его глаза распахнулись, ясные и острые, таким же ясным и острым сделалось его восприятие, и органы чувств уже вовсю анализировали многочисленные ощущения.

Почти прямо под ним к дереву мчался, как показалось с первого взгляда, полуголый белый человек, однако даже при этом первом взгляде человек-обезьяна не преминул заметить белый хвост, торчавший позади. За этой бегущей со всех ног фигурой, спасавшей свою жизнь, во весь опор несся Нума-лев. Беззвучно бежала добыча, беззвучно бежал убийца; словно два призрака в мире мертвых, оба стремительно приближались к трагическому финалу этого скорбного забега.

Как только глаза Тарзана открылись и окинули всю сцену внизу, короткого промежутка времени, необходимого, чтобы увидеть, рассудить, сделать вывод и принять решение, – а случилось все это одно за другим так быстро, словно произошло одновременно, – хватило, чтобы почти в тот же миг человек-обезьяна сорвался с места: он увидел, как белокожее существо, весьма похожее на самого Тарзана, преследует его заклятый враг. Лев несся буквально по пятам удирающего человекоподобного существа, и у Тарзана не было времени выбирать наилучший способ нападения. Как ныряльщик срывается с пружинящего трамплина в воду головой вниз, так и Тарзан из племени обезьян нырнул за Нумой-львом; в правой руке у него был зажат обнаженный нож его отца, столько раз в прошлом успевший отведать львиной крови.

Коготь полоснул Тарзана по боку, оставив длинную глубокую рану, но в следующий миг человек-обезьяна уже вскочил на спину Нуме, снова и снова вонзая клинок в бок дикого зверя. А человекоподобное существо больше уже не убегало, но и не стояло праздно в сторонке. Этот обитатель дикого леса, моментально уловив суть своего чудесного спасения, бросился на помощь Тарзану в битву с Нумой, потрясая тяжелой дубинкой. Одного удара по сплюснутой голове зверя хватило, чтобы тот застыл, оглушенный, после чего нож Тарзана угодил прямо в дикое сердце – несколько судорог, и вдруг разом расслабившиеся мышцы обозначили кончину хищника.

Вскочив с земли, человек-обезьяна поставил одну ногу на поверженное тело и, задрав голову к Горо, луне, издал дикий победный вопль, столь часто раскатывавшийся эхом по его родным джунглям.

Когда этот неистовый крик сорвался с губ человека-обезьяны, второй человекоподобный спешно отступил, внезапно охваченный трепетом, но, когда Тарзан убрал охотничий нож в ножны и повернулся, тот понял, по его спокойному достоинству, что причин для опасений нет.

Минуту оба стояли, изучая друг друга, после чего человекоподобный заговорил. Тарзан понял, что существо перед ним издает звуки осмысленной речи, хотя и на незнакомом Тарзану языке, которые передают впечатления человека, обладающего более-менее той же способностью к рациональному мышлению, какой обладает он сам. Иными словами, пусть у этого создания хвост, длинные большие пальцы рук и ноги как у обезьяны, во всех остальных отношениях он вполне себе человек.

Внимание незнакомца привлекла кровь, теперь уже ручьем текущая по боку Тарзана. Он вынул из своей сумки на ремне небольшой мешочек и подошел поближе к Тарзану, жестами обозначив, что хочет, чтобы человек-обезьяна лег и позволил ему обработать рану, после чего, разомкнув края раны, он посыпал кровоточившую плоть порошком из своего мешочка. Боль от раны была сущими пустяками по сравнению с той пыткой, какую вызвало лекарство, однако, привычный к физическим страданиям, человек-обезьяна стоически выдержал ее, и уже спустя несколько мгновений прекратилось не только кровотечение, но и сама боль.

Отвечая на мягкие и вполне приятные модуляции голоса незнакомца, Тарзан попытался поговорить с ним на диалектах разных племен, проживающих в сердце континента, а заодно и на языке больших обезьян, но было ясно, что этот человек не понимает ни слова из них. Сознавая, что договориться они не смогут, питекантроп подошел к Тарзану и, прижав левую руку к своему сердцу, опустил ладонь правой руки на грудь человека-обезьяны. Тому этот жест показался какой-то формой дружеского приветствия, и он, знакомый с привычками нецивилизованных рас, ответил тем же, поняв, что именно этого от него и ждут. Его ответ, похоже, совершенно удовлетворил и успокоил нового знакомца, который немедленно снова принялся говорить о чем-то и наконец, кивнув головой за спину, понюхал воздух под деревом над ними, после чего внезапно указал на тушу Бары-оленя, а затем коснулся своего живота – подобный язык жестов понял бы даже самый бестолковый. Тарзан, взмахнув рукой, предложил гостю угощаться тем, что осталось от его трапезы, и тот, шустро запрыгнув на нижние ветки дерева, словно маленькая обезьянка, быстро добрался до мяса, помогая себе длинным и сильным гибким хвостом.

Питекантроп ел молча, отрезая небольшие полоски мяса от оленьего окорока острым ножом. Тарзан, устроившийся в своей развилке ветвей, наблюдал за новым товарищем, отмечая про себя, что человеческие качества перевешивают, несмотря на несомненно бросавшиеся в глаза странные пальцы рук, огромные ступни и хвост.

Интересно, это создание – представитель какой-то диковинной расы или же, что казалось более вероятным, все это просто атавизм? Оба предположения как будто противоречили здравому смыслу, однако Тарзан видел перед собой вполне живое доказательство. Вот же он, человек с хвостом, с руками и ногами, приспособленными для жизни на деревьях. Кожаные перевязи на нем, украшенные золотом и инкрустированные драгоценными камнями, явно сработаны умелым ремесленником; однако сделаны они им самим, или кем-то другим, подобным ему, или же вовсе представителями какого-то иного народа – этого Тарзан, конечно же, не мог определить.

Покончив с едой, гость вытер губы и пальцы листьями, сорванными с ближайшей ветки, поднял взгляд на Тарзана и довольно улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов, причем клыки у него оказались не длиннее, чем у Тарзана. Затем он произнес несколько слов, которыми, как рассудил Тарзан, выражал вежливую благодарность, и, отыскав удобное местечко на дереве, устроился на ночлег.

Земля тонула в темных тенях, предшествующих рассвету, когда Тарзан проснулся оттого, что дерево, дарившее ему приют, бешено затряслось. Открыв глаза, он увидел, что его компаньон тоже проснулся. Человек-обезьяна быстро огляделся по сторонам, чтобы понять причину сотрясения, и оторопел, обнаружив ее.

Какая-то размытая тень колоссальных пропорций придвинулась к дереву задом; Тарзан видел, как чье-то гигантское тело чешется о ветки, – от этого сотрясения он и проснулся. Открытие, что подобное существо немыслимых размеров смогло подойти так близко, не разбудив его, наполнило Тарзана и изумлением, и досадой. Поначалу человек-обезьяна решил, что видит в полумраке слона, – но даже если так, то какого-то невероятно огромного слона, невиданного до сих пор; однако по мере того, как контуры существа проступали из полутьмы, он различил на уровне своих глаз и в двадцати футах над землей расплывчатый контур спины с причудливо зазубренным хребтом: казалось,