Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

поводу чего? Из-за неудавшегося самоубийства Орли? Глас глубоко убеждена, что это так. Для нее эти два события связаны. На самом деле доктор СС Энтресс решил попрактиковаться в проведении небольшой операции. Изучив досье гестапо на Маргарету Глас, он обнаружил, что тюремный врач Терезинской тюрьмы, осматривавший ее перед отправкой в Освенцим, оставил запись: «Уплотнение в груди».

Прибывает машина скорой помощи. Медсестры и врачи обнимают Маргарету и прощаются с ней, ведь все понимают, что Долли рискует умереть. Девушка забралась в автомобиль Sanka[370], который высадил ее перед 21-м блоком Освенцима. В операционной, где ее готовили к операции узницы, все медсестры-польки, она слышит их бормотание: «Какая хорошенькая. Но она еврейка и всегда ей и останется». «Мне приказали лечь, и связали». Затем вошел доктор Энтресс.

Haupsturmführer СС Фридрих Энтресс, 29-летний уроженец Познани, служил в Освенциме с 1941 года. Стройный, высокий и сероглазый, он получает прибавку к жалованью благодаря компании Bayer, которая поручила ему испытать свои фармацевтические препараты на заключенных[371]. В тот день Энтресс приказал: «Деринг, приходите мне ассистировать».

Маргарету Глас оперируют без наркоза. Деринг советует: «Herr Haupsturmführer, Вам следует сделать надрез здесь и еще один здесь». Были ли на врачах маски? Надели ли они перчатки? Стерилизовали ли инструменты? Маргарета не уточняет. Когда Энтресс разрезал ей скальпелем правую молочную железу, она потеряла сознание от боли. Когда Глас пришла в себя, Деринг прошептал: «Herr Haupsturmführer, Вы позволите мне подойти?» Глас добавляет, поскольку знает характер Деринга, которого она без колебаний назвала антисемитом и который, как ей было известно, по приказу Шумана без сомнений удалял пациентам тестикулы: «Если бы Деринг не попросил зашить меня, Энтресс продолжил бы разрезать мне грудь, чтобы заглянуть внутрь нее».

Когда Деринг ушивает операционную рану, боль так сильна, что Маргарета Глас кричит, что есть силы. Она не знает, как долго длилась операция. Энтресс выходит из операционной, небрежно бросив: «Дайте ей две таблетки». Она лежала, истекая кровью, на операционном столе, когда Lagerälteste лазарета, немецкий политзаключенный Людвиг Вёрль[372], «который делал все возможное, чтобы помочь евреям, – говорит она, – бросился к ней». Вёрль ждал, пока Энтресс уйдет, чтобы проверить, в каком состоянии «они оставили Долли, и жива ли она еще». Маргарета Глас умоляет его привести к ней мужа. Вёрль бежит за Георгом и дает супругам уединиться. Она вспоминает, что Георг вошел, опираясь на костыли, и пробормотал: «Мой бедный ангел, ты должна жить!»

Сигналит припаркованная у 21-го блока машина скорой помощи. Маргарету перевозят в Биркенау, ее тело сотрясает лихорадка. Орли Райхерт и Эна Вайс вбегают и приказывают: «Дайте ей Prontosil, у нее жар». Проходят дни. Маргарета Глас бредит. Когда она приходит в сознание, врач СС Вернер Роде, склонившись над ней, произносит вслух: «Глас вела себя мужественно перед лицом врага. Я назначаю ее старшей 12-го блока».

Вечером после операции Владислав Деринг записал в сине-зеленом[373] журнале 21-го блока Освенцима имя узницы, номер и характер проведенной операции. Он оставляет примечание: «Без анестезии».

Маргарета становится блоковой 12-го блока больничного лагеря, где подчиняется приказам врача Эллы Кляйн. «В этом блоке не хватало бинтов, мы видели, как по ранам ползали черви. У нас не было градусника. Некоторые были на связи с доктором Эпштейном из цыганского лагеря, он присылал лекарства. О, как ужасно стонали больные и умирающие!» Маргарету, кипящую от горя и ненависти, отвели в сторону Орли Райхерт и Эна Вайс: «Орли сказала мне: “Иди сюда, мы тебе все объясним”».

Орли Райхерт и Эна Вайс рассказывают ей, как надо спасать евреек. Стратегия проста: «Перед приходом эсэсовцев для селекции пациенток женщин нужно было переложить. Умирающих клали в передней части блока, остальных прятали в задней». Глас говорит: «Мы с Орли и Эной делали это очень умело. И порой эта уловка срабатывала».

Роде и Менгеле решили запретить эсэсовцам всех рангов, включая Мандель и Хёсслер, посещать больничный лагерь без своего разрешения. Врачи СС намеревались контролировать все селекции, как на пандусе, так и в больнице. Маргарета вспоминает: «Однажды я вошла в комнату Орли, Эны и Грете Гамбургер. Уже наступил вечер, все они были курящими. В лагерь попадали сигареты Josma, которые приносили польские гражданские лица. Мы услышали чьи-то тяжелые шаги. Орли крикнула: “Тушите свет, эсэсовцы!”. Я выключила свет и осталась стоять. Вошла Мандель и сказала мне: “Ты, еврейка, что ты делаешь здесь с арийками?” Я ответила: “Простите, я хотела занести им туфли”. У меня в руках была пара обуви. Она потянула меня за волосы, которые были короткими – у Мандель была собака, крупная собака – и страшно избила кнутом. И тогда я впервые почувствовала, как внутри что-то восстает, и подумала: “Ответь ей тем же, бей ее, прикончи ее! Я больше не могу!”. Она все избивала и избивала меня, пока не брызнула кровь». Женщины подняли потерявшую сознание Маргарету и уложили ее на тюфяк. Глас так завершает свою историю: «А на следующий день они рассказали Менгеле, что из лагеря в лазарет пришла одна из Aufseherinen и несправедливо избила до смерти узницу. Менгеле ответил: “Этого не должно быть”. И он бы сделал выговор Мандель. Поди пойми его, этот Освенцим».

Под руководством Стении Старостки

Когда женский лагерь делили надвое, СС постановили, что в каждом лагере необходима своя Lagerälteste. Выбор пал на Стеню Старостки. Как и Клара Пфёрч – Лео – она будет носить повязку с надписью «LA». На суде в Берген-Бельзене она пояснила: «Выписавшись из больницы после перенесенного тифа, я стала Lagerälteste. В то время все капо, старосты блоков и Lagerälteste были немками. Я была единственной полькой-Lagerälteste. Дрекслер назначила меня в конце августа 1943 года. За долгое время пребывания в лагере я узнала правила. Старалась выполнять свою работу, хотя испытывала страх, потому что в лагере большинство узниц составляли польские еврейки и польские арийки. Управление было в руках немок. Нам нужны были узницы, которые будут защищать наши жизни, и прежде всего, представительницы нашей национальности. Я поняла, что смогла бы помогать другим заключенным, если бы занимала руководящую должность».

Однако полька Розалия Шпарага, 26 лет, оспаривает ее слова: «Стения сделалась Lagerälteste. Это была наивысшая должность в лагере, на которую мог претендовать заключенный. Те, кто выступал против нее, рисковали умереть. Она докладывала Aufseherinnen о любом проступке. Найдя стихотворение про Освенцим, написанное узницей Дада, она передала его Aufseherinnen, несмотря на наши мольбы этого не делать. В результате Дада была приговорена провести год в штрафной команде и полтора месяца – в бункере»[374]. Ей вторит полька Мария Синовская, 24 лет: «Старостка любила наказывать следующим образом: узницы должны были встать на колени и