Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

поднять вверх руки, в которых они держали камни. Она била заключенных до тех пор, пока они не теряли сознание, что приводило к их смерти». Она была садисткой, и именно поэтому ее назначили старшей по лагерю».

Ключ 180, или Как заставить мертвых исчезнуть

Летом 1943 года сердца секретарш из Politische Abteilung переполняли большие надежды. Все началось с того, что Грабнер с разницей в десять дней получил два письма. Первое привело его в состояние крайнего возбуждения. Глава Politische Abteilung вызвал к себе руководителей отделов – Квакернака, Киршнера и Кристана. «Мы узнали о случившемся от Гермины Хиршлер, секретаря Квакернака», – объясняет Рая Каган. Регистратор из города Ольденбурга написал: «Не закралась ли ошибка в подсчетах Standesamt Освенцима? Как в таком маленьком местечке может быть такое большое количество смертей?» Секретари с трепетом переглядываются. Наконец-то кто-то заметил! Неужели существование Освенцима перестанет быть государственной тайной?

С получением второго письма их надежды становятся еще сильнее. На этот раз свои вопросы к Освенциму направила администрация земли Тюрингия: «Регистратор актов гражданского состоянии Освенцима, несомненно, отмечает лишние смерти. Вам нужно суммировать все случаи гибели с 1870 года, когда регистрация актов гражданского состояния в немецких городах стала обязательной».

В результате консультаций между собой начальники Politische Abteilung СС пришли к следующему решению: «Они придумали „ключ 180“, – пишет Рая Каган, – <…> новую номенклатуру. Идея Грабнера заключалась в том, чтобы регистрировать одного мертвого арийца из 180. Это решение передали во все отделения лагеря».

В Kommandantur Освенцима эсэсовец Карстенсен вызывает секретаршу-еврейку Аранку Поллак (4777), 47 лет, работающую в регистратуре. В ее обязанности входит уничтожение файлов гестапо на мертвых. Аранка Поллак рассказывает: «Scharführer Карстенсен приказал мне вызвать Рене Веселы, чтобы она помогла мне очистить стеллажи от досье SB. Мы должны были связать документы и отнести в подвал. Рене и я спустились туда вместе с одним из эсэсовцев. В подвале царил такой хаос, и мы принялись наводить порядок. Внезапно погас свет. Пятнадцать минут мы сидели в темноте и ждали, что кто-нибудь придет и выведет нас. Но прежде я попрощалась с папкой мужа и поцеловала его подпись. У меня было такое чувство, будто я похоронила его».

Мария Зуманская (29940), 37 лет, зеленоглазая брюнетка из женского лагеря Биркенау, была принята на работу в бюро трудовых ресурсов. На Краковском процессе она даст следующие показания: «В августе и сентябре 1943 года я работала в секретариате Мандель. В то время мне передали тысячи дел еврейских узниц, умерщвленных газом. Мне приказали соскрести лезвием бритвы буквы SB [Sonderbehandlung – «особое обращение»], при этом потребовали хранить подробности моей работы в тайне. В освободившемся месте в документах я должна была вписать Verstorben [умерший]. Я быстро сообразила, что цель таких действий состояла в том, чтобы скрыть смерть женщин, приговоренных к газовой камере». Мария добавляет: «Мандель и Хёсслер лично проверили эти досье, чтобы убедиться, можно ли обнаружить подделку».

Ядвига Будзыньская, 26 лет, поступившая в лагерь 21 января 1943 года, была назначена капо Джульеткой в регистрационную команду. Ядвига говорит очень четко: «Мертвых помечали маленьким крестиком. Поначалу крестики “естественных” смертей и смертей SB отличались цветом – одни были красными, вторые – черными. Позже такие пометки запретили, как и целый ряд других вещей, которые могли бы служить веским доказательством, подтверждающим преступления немцев. Смерть помечалась только датой (независимо от того, была ли узница задушена, застрелена или умерла естественной смертью), а иногда – крестом, как в Numerbuch».

Любовь к родным

На еврейку Евгению Глину (7435)[375], поступившую в Освенцим 11 мая 1942 года, имелось досье гестапо, поэтому она смогла остаться в команде «раздевалки». 10 августа 1943-го она увидела своего отца, только что прибывшего в лагерь, которого СС отправили в газовую камеру. Обезумев от горя, Евгения бросается в его объятия. Капо разлучает отца и дочь и составляет Meldung. Девушку отправляют в камеру 11-го блока. На Краковском процессе она рассказала: «У меня было две недели ужасных страданий». Но этот приговор посчитали недостаточным. Евгению приговорили к штрафной команде, в которой узницы должны были в течение трех месяцев расчищать леса и прокладывать дороги.

Лола Серор (39403), 17 лет, из Салоник, прижигала пулевое ранение в плечо, нанесенное ей часовым. Друзья сообщили, что видели ее отца. Любовь дочери сильнее смерти. Лола кладет в ведро три картофелины и бежит к указанному месту. «Я видела его. Он заметил меня. Там стояло много немцев с собаками. Мне было очень страшно. Я бросила три картофелины. Не знаю, поднял ли отец хоть одну. Они все были такие голодные. Я начала плакать. И отец тоже начал плакать. Сердце колотилось в груди. Я хотела пойти и поговорить с ним».

Отец Лолы умрет от дизентерии. Девушке удастся увидеться и с братом. Отправленный в женский лагерь для проведения ремонтных работ, он прошепчет имя сестры. Лола примчится, невзирая на опасность. Брат прошепчет ей: «Ешь все, что тебе дают, хорошее или плохое. Пожалуйста, ешь!» Больше она его не увидит.

Эвакуация Mischlinge в Равенсбрюк

В августе Мандель и Хёсслер объявили: «Еврейские заключенные с арийской кровью, подойдите к своим блоковым!» Женщины извещены. Чего от них хотят? Им отвечают, что впереди перевод в новый лагерь.

Музыкант Эстер Леви, на три четверти еврейка, которая с трудом оправилась от тифа, отказывается записываться. «Я не хотела бросать подруг из Нойендорфа. Но они уговорили меня ехать. Я должна была выжить, чтобы стать свидетелем». Эстер Леви соглашается. Mischlinge придется предстать перед Менгеле обнаженными, и он решит, смогут ли они вынести переезд. «Я была вся в фурункулах. Не имела ни единого шанса. Но Орли вылечила меня и тем спасла». Через шесть недель Mischlinge загоняют в блок ожидания.

Эрна Корн (50462), 20-летняя уроженка Пфальца, была депортирована из Кёльна в июле вместе с матерью. «Нас везли в Освенцим в пассажирском поезде с забитыми окнами и запертыми снаружи дверьми. Это были настоящие камеры. После мучений карантина, где нам давали очень мало еды, эсэсовцы отправили нас с мамой чистить рыбные пруды в Харменже[376]. Наш путь пролегал между двух крематориев, II и III. Мы видели, как гнили на солнце сотни трупов». От работы в воде Эрна Корн стала хиреть. Костлявая, в нарывах, трясущаяся от ревматизма, она была замечена эсэсовцами, которые отправили ее в 25-й блок. «Мы вышли во внутренний двор. Нам пришлось раздеться, бросить все, что было на нас, в кучу, – платья, обувь, очки. Женщины рвали на себе волосы, бились головой, бросались на колени. Я сказала себе: если увижу солнце в последний раз, значит, я буду жить. Это был абсурд. Как я могла поверить, что спасусь? Но я хотела в это верить, пусть вероятность этого и